Я приближаюсь к дому. Забор обветшал, бо́льшая часть и вовсе обвалилась, так что даже не приходится протискиваться сквозь ограду. В импровизированной яме для барбекю горит огонь, повсюду раскиданы разноцветные сумки-холодильники. Детки явно собрались здесь не для того, чтобы жарить над костром нанизанный на прутики зефир. На меня никто не обращает внимания. Откровенно говоря, я нарочно постаралась слиться с толпой. Вокруг полно подростков в джинсах и просторных толстовках. Одна из девиц сует мне в руки банку пива. Надо же, «Лабатт»! Я уже много лет не притрагивалась к алкоголю, а когда в последний раз пробовала «Лабатт», и вовсе не помню. Но сейчас, сама не зная почему, щелкаю колечком на крышке. Пойло слабенькое, как и американское пиво, а от одной банки, наверное, даже легкого кайфа не почувствуешь.
Ошибка номер четыре: сорваться с обрыва, не догадываясь, что обрыв вообще существует.
Марли всегда отставал от остального мира лет на пять. Но я полагала, что нынешнее поколение молодых людей, выросшее в эпоху цифровых технологий, может быть иным. О, как же я ошибалась! Я узнаю музыку, льющуюся из дешевых колонок: та же, что была у нас. Местные подростки слушают ее до сих пор! Открытие, которое заставляет содрогнуться: меня охватывает ощущение странной жути, словно я провалилась в дыру во времени. В душе поднимается паника – да уезжала ли я вообще из Марли, или все это мне только приснилось? Действительно ли я целых пятнадцать лет жила в Монреале, делала подкаст на радио, работала в солидной компании на суровую начальницу? Или босс Модная Стрижка – тоже лишь плод моего воображения?
Впрочем, не скажу, что у меня имеются веские доказательства моей монреальской жизни.
А если так, если все перечисленное – только сон, то не должна ли и реальность в настоящий момент выглядеть несколько иначе? Разве Люк не должен по-прежнему быть моим парнем, а Кэт – лучшей подругой? Разве все эти подростки не должны кивать мне, приветствуя радостной улыбкой, потому что я все еще самая популярная девчонка в школе?
Меня охватывает причудливое ощущение, похожее на опьянение, но виной тому вовсе не пиво со вкусом шампуня, а острое чувство оторванности от происходящего вокруг. Я продолжаю бродить среди веселящихся подростков, никто не обращает на меня внимания, если не считать мимолетного взгляда, который какая-то короткостриженая девушка бросает в мою сторону. Под подошвами кроссовок то и дело шуршит мусор. Я двигаюсь дальше в темноту к той части лужайки, откуда начинается спуск к реке. Он довольно круто уходит вниз. Был ли этот обрыв в прошлом огорожен забором? Если и был, то сейчас от ограды не осталось и следа. Издали черное пространство выглядит так, будто еще один шаг – и я рухну в черную бездну, и ни одна живая душа на земле не заметит моего исчезновения.
Вопрос всплывает сам собой: а не это ли случилось с Мишель? Может, ее толком и не искали, поскольку и так было понятно, что она сорвалась с кручи и утонула в реке?
Я осторожно приближаюсь к краю обрыва. Внизу подо мной лежит Шодьер. Вид потрясающий. Теперь я понимаю, почему Гаэтан Фортье выбрал именно это место для строительства дома.
У меня появляется желание сесть на траву и полюбоваться ночным пейзажем. Но, коснувшись земли ладонью, я понимаю, что никакой травы здесь нет, только голая холодная почва. Планы меняются: я возвращаюсь к дому. Кажется, он стоит так высоко, что наводнение ему не угрожает, даже при рекордном уровне подъема воды, о котором трубили в новостях. Да особых повреждений и не заметно, во всяком случае на первый взгляд.
Задняя сторона дома – сплошные окна. Концепция стеклянной стены едва начала набирать популярность в то время, когда Фортье возводили свой особняк. Само строение, вероятно, представлялось местным жителям чуждым и отталкивающим, слишком авангардным для такого места, как Марли, где маленькие домишки и небольшие двухэтажные коттеджи считались нормой. Представляю, что́ люди болтали по поводу новомодного дворца на берегу реки. А Мари Фортье? Должно быть, она чувствовала себя белой вороной среди местных обывателей.
С нарастающим напряжением я подхожу к ступеням, ведущим на террасу. В темноте трудно понять, насколько они надежны. Я достаю из кармана мобильный и включаю фонарик. Похоже, лестница крепкая. Сама терраса тоже выглядит прочной, и я решаю рискнуть. Подходя к дверям веранды, замечаю, что одна из стеклянных панелей выбита и заменена куском фанеры, но деревяшка разбухла от сырости и вылезла из проема. Требуется небольшое усилие, чтобы сдвинуть ее. Справившись, я переступаю порог дома, в котором жила Мишель Фортье.
И в котором умерла?
Гипотеза о причастности родителей была одной из основных в моем списке. Я и сейчас не уверена, что готова полностью отказаться от нее. Просто такое объяснение представляется наиболее вероятным. Но достаточно сделать несколько шагов по дому Фортье, чтобы моя уверенность серьезно поколебалась.
