Интерьер сохранился почти идеально, отчего становится жутко – будто попал в капсулу времени конца семидесятых. Сильный запах сырости смешивается с затхлой вонью сточных вод, от которой трудно дышать. Но никаких явных повреждений, связанных с наводнением, я не замечаю. Напротив: передо мной мебель, аккуратно накрытая полиэтиленовой пленкой, книги на полках, фарфоровые безделушки – все в порядке. Похоже, бродяги (или тусовщики вроде тех, что веселятся снаружи) пока не добрались сюда.
Но больше всего мое внимание привлекают многочисленные фотографии на стенах.
В основном это вставленные в рамочку снимки Мишель. Луч фонарика выхватывает изображения одно за другим. Старые, снятые на пленку, они даже изначально не были особенно четкими, а со временем выцвели окончательно, несмотря на защищающее их стекло. Мишель во младенчестве, Мишель в раннем детстве, Мишель в платьицах с оборками и лентами. На одном из снимков она сидит на коленях у Санта-Клауса, и вид у малышки такой, будто она вот-вот разрыдается.
Нет. Что бы ни случилось в 1979 году, родители девочки души в ней не чаяли. В этом сомневаться не приходится.
Меня охватывает внезапный приступ грусти по поводу Мари Фортье. Бедная женщина столько лет прожила здесь, окруженная старомодной мебелью и поблекшими фотографиями. Чем яснее я представляю себе жизнь Мари, тем сильнее сжимается сердце, и я уже не уверена, что хуже: не знать, что случилось с дочерью, или… знать об этом.
Я иду в глубь дома, заглядываю на кухню, в столовую, затем захожу в просторную гостиную.
Ощущение дискомфорта возникает почти мгновенно, но требуется несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело. Передо мной типичная гостиная семидесятых: громоздкая тумба под телевизор, массивные диваны и кресла. Стены, как и в остальных комнатах, увешаны фотографиями: снова и снова Мишель, но встречаются снимки и других членов семьи. Я останавливаюсь возле большого портрета: Мари и Гаэтан в день свадьбы. Невеста в платье с высоким воротом, обилие кружев и стекляруса придает наряду тяжеловесный вид. Темные волосы молодой женщины разделены посредине аккуратным пробором и уложены в пышную прическу с локонами. Жених одет в строгий темный костюм, но волосы у Гаэтана слишком длинные, они закрывают ворот рубашки. Оба чрезвычайно серьезно смотрят в камеру, отчего создается впечатление, будто снимок сделан в начале века, а не шестьдесят лет спустя. Рядом в другой рамочке – Мари с младенцем Мишель на руках. Но нигде нет ни единой фотографии, где Фортье были бы изображены втроем: отец, мать и дочь.
Я мысленно проклинаю себя, что явилась сюда без настоящей камеры. Приходится фотографировать на мобильник. Я стараюсь выжать из настроек максимум, пусть и понимаю, что в любом случае снимки получатся низкого качества. Само собой, фонарик я выключаю, и теперь вспышка остается единственным источником света.
Вспышка: Мари Фортье позирует перед домом с детской коляской. Вспышка: крошка Мишель в платьице с оборками восседает на трехколесном велосипеде. Вспышка: Мари и Гаэтан на пикнике; Мари держит поднос, заставленный пластиковыми тарелками, ее муж – бутылку пива, которой чокается с другим мужчиной, стоящим рядом с ним.
– Совсем рехнулась! Ты все же забралась сюда?
Я взвизгиваю от неожиданности, едва не выронив телефон, и оборачиваюсь. На мгновение яркий луч фонарика ослепляет меня.
– Люк, – выдыхаю я. Сердце в груди колотится как безумное.
Он опускает фонарь.
– Мне прислали эсэмэску – говорят, видели тебя здесь. Поначалу я даже не поверил, решил, что это шутка.
Не могу сказать, что Люк злится, скорее вид у него ошарашенный. Почему-то мне не приходит в голову поинтересоваться, кто именно написал ему, и как они узнали меня, и с чего вдруг решили поделиться информацией с моим бывшим бойфрендом, женатым на моей бывшей подруге.
– Да уж, ты действительно настроена решительно. – Люк качает головой.
– Ты так говоришь, будто это что-то плохое.
– Нет, просто… думаешь, здесь можно найти подсказки?
– Не знаю.
Он поднимает фонарик и некоторое время рассматривает комнату. Затем слегка присвистывает и произносит:
– Они бросили здесь все свои вещи? Выглядит немного странно. И как-то неуважительно по отношению к ушедшим.
– На их вещи больше некому претендовать, – пожимаю я плечами.
– Даже фотографии и памятные безделушки никому не нужны? – Люк вздыхает. – По-моему, так нельзя.
– Ну, Мари в доме престарелых… – Я едва не признаюсь, что ездила повидаться с ней, но в последнее мгновение прикусываю язык. – А других родственников, полагаю, у них нет.
– Может, я бы взял одну фотографию, – говорит Люк, освещая фонариком снимок, сделанный на пикнике.
– Зачем?
– Отдам отцу, на память. Смотри, они тут с моим дедушкой.
