Пока Лора добирается до дома, уже надвигаются сумерки. Дома все по-прежнему: с тупым изумлением Лора понимает, что за время ее отсутствия ничего не изменилось, словно она и не уходила, словно не было ни жуткого летнего домика с подвешенным под потолком мертвым ягненком, ни безумной беготни по лесу, ни всего остального. Единственное напоминание о том, что все это происходило наяву, а не в ночном кошмаре, – бесчисленные синяки и ссадины. И драгоценности, оттягивающие карман пальто.
Она проскальзывает на кухню через заднее крыльцо. Мать храпит на диване в гостиной. Некому заметить разодранную одежду Лоры и всклокоченные волосы, в которых запутались хвоя и мелкие сухие листья. Она отправляется прямиком в крошечную ванную и запирает за собой дверь, чего прежде никогда не делала. Здесь она моментально сбрасывает грязные вещи, оставив их валяться на полу бесформенной грудой, забирается в душ и подставляет измученное тело под обжигающе горячие струи воды. Лора стоит не шевелясь, пока бьющий ее озноб не стихает, пока жжение на коже не скрывает саднящую боль в содранных коленях. Лора вытягивает перед собой руки и смотрит на них: красные, распаренные; вены вздулись, как у матери. Это совсем не те руки, что пару часов назад схватили камень и размозжили череп Тони Бергману.
– Мне пришлось, – произносит она вслух, радуясь, что за шумом льющейся воды голос не слышен, поскольку сдержаться она не может: ей необходимо выговорить рвущиеся наружу слова хотя бы для самой себя. – Пришлось. Выбора не было. Иначе он убил бы меня.
Она смывает остатки шампуня с волос, выходит из душа, крадучись пробирается в свою комнату и падает на кровать.
Подступает сон, желанный и пугающий одновременно. Адреналиновый коктейль в крови окончательно выветрился, а в уплывающем сознании, словно мантра, крутится одна и та же мысль: «Мне пришлось. У меня не было выбора».
Лора совершенно забыла о клубке из золотых цепочек вперемешку с кольцами и браслетами, который остался лежать в кармане пальто, брошенном на полу ванной комнаты.
На мгновение кажется, что я сейчас потеряю сознание или того хуже: отключусь и больше не вернусь. Но постепенно белый взрыв под веками гаснет, пелена рассеивается, и я снова способна видеть окружающий мир. Лоб в том месте, где я ударилась об пол, нещадно болит, и когда я со стоном приподнимаю голову и ощупываю ушиб, на пальцах остаются красные влажные разводы. Я перекатываюсь на бок, сдерживая крик. Лодыжка горит огнем. Щепки от расколотой ступеньки оставили три глубокие ссадины, из которых хлещет кровь, и сила кровотечения пугает. Но хуже всего острая боль в голеностопном суставе, пронзающая насквозь, едва я пытаюсь пошевелить ногой. Мне приходится прикусить губу, чтобы не разразиться истошным воплем.
Медленно сажусь и озираюсь по сторонам. Окна мутные, в грязных разводах, но за стеклом никого нет. Тени – если она мне не привиделась – тоже не видно.
Мне требуется помощь. Нужно позвонить Люку. Позже мы обсудим, кто и в чем виноват, за что и перед кем, но сейчас я готова умолять бывшего забрать меня отсюда, и как можно скорее.
Я шарю по карманам в поисках телефона и не нахожу его. В панике оглядываюсь и вижу мобильный, лежащий у подножия лестницы экраном вниз. Чтобы дотянуться до него, мне предстоит проползти пару футов – довольно серьезная дистанция, если повреждена лодыжка и каждое движение причинят нестерпимую боль, бьющую по всему телу электрическим разрядом. Однако я проделываю этот мучительный путь и протягиваю руку к мобильнику. Но, еще не успев перевернуть его, заранее понимаю, что дело плохо: микроскопические осколки стекла, словно алмазная пыль, усеивают пол вокруг телефона.
Экран накрылся: вероятно, мобильник вылетел у меня из заднего кармана джинсов и ударился об острый край ступеньки, в результате посредине образовалась внушительная дыра, от которой во все стороны разбегаются мелкие трещинки, словно на заставке изображена вспышка сверхновой. Я осторожно стучу по экрану, от него отваливается еще больше осколков, один из которых впивается мне в подушечку указательного пальца. Мобильник подает слабые признаки жизни – что-то тускло мерцает позади паутины из трещин, – но позвонить с него вряд ли удастся.
Проклятье.
Я кладу телефон в карман толстовки и ползком направляюсь к двери. Уцепившись за дверную ручку, подтягиваюсь и встаю, но любая попытка наступить на травмированную ногу приводит лишь к новому приступу боли и фонтану искр из глаз. После нескольких мучительных экспериментов я нахожу положение с упором на пятку, при котором боль почти терпимая. Похоже, если мне и удастся выбраться отсюда, то только прыгая на одной ноге.
