– Ах да, ведьма. Толстая Софи. Тогда можешь передать моим поклонникам, что никакой ведьмы в лесу не было. – Имя Тони Бергмана готово сорваться с моих уст, но я вовремя прикусываю язык. Лора – последний человек, которому в данный момент я готова довериться.
– Похоже, придется тебе самой просветить их, – мрачно изрекает она.
Ее тон мне определенно не нравится. Лора въезжает на подъездную дорожку и останавливается. Мне не остается ничего другого, как только принять помощь матери, чтобы выбраться из проклятой колымаги.
Пока длится это испытание, я спиной чувствую любопытные взгляды, устремленные на нас из окон припаркованных автомобилей. Я ковыляю к дверям, опираясь на костыль (гордость не позволяет мне опереться на мать даже в буквальном смысле слова). Наконец одна из зрительниц набирается смелости: женщина выскакивает из помятого «доджа-неона» и рысцой направляется к нам.
– Извините, – начинаю я, прежде чем она успевает открыть рот, – но я действительно не готова ни с кем разговаривать и отвечать на вопросы. Да, я была в лесу, упала, сильно ушиблась и повредила ногу. К счастью, меня случайно нашли, прежде чем я умерла от переохлаждения, и вызвали скорую. Конец истории.
– Стефани, – говорит женщина.
Голос кажется знакомым, но не помню, где слышала его раньше, – возможно, всему виной обезболивающие, которыми меня накачали перед выпиской. Я роюсь и роюсь в памяти, но тщетно. И одновременно чутье подсказывает, что деталь, которую я никак не могу ухватить, чрезвычайно важна.
– Я давно хотела поговорить с вами, – добавляет женщина.
С каждым ее словом ощущение узнавания укрепляется. Я всматриваюсь в лицо говорящей, перевожу взгляд на редкие кудряшки, пережженные дешевой краской для волос; на веках слишком густой слой теней, а шерстяной свитер, обтягивающий могучий торс, весь в мелких катышках. Типичная провинциальная дама за шестьдесят. Нет, я почти уверена, что вижу ее в первый раз.
И все же.
– Простите, мне сейчас ни с кем не хочется разговаривать, – повторяю я, стараясь сохранить вежливый тон.
– Я пыталась связаться с вами несколько дней назад, – поясняет женщина, и наконец память озаряется вспышкой узнавания. – Оставила голосовое сообщение.
Стоящая рядом Лора неловко переминается с ноги на ногу.
– Стефани в данный момент не в форме, – влезает она в разговор.
– Мам, – я вскидываю руку, – все в порядке.
– Я хотела поговорить с вами о Мишель Фортье, – продолжает женщина. – В семьдесят девятом году, за несколько дней до своего исчезновения, она пыталась заманить моего сына в лес.
– Была весна. – Женщина, представившаяся как Хелен, сидит за кухонным столом. Аккумулятор в моем телефоне на нуле, поэтому я записываю рассказ гостьи на камеру ноутбука. Лора приготовила нам кофе, а сама уселась на диване в гостиной, делая вид, что разговор ее совершенно не интересует. – Да, апрель. В тот год весна выдалась ранней и теплой. Погода стояла солнечная. Мы жили в одном из последних домов по нашей улице, прямо возле кромки леса. Муж собирался обнести задний двор забором, высоким и прочным, чтобы Себ не мог выбраться за территорию, если вдруг останется без присмотра. Себ – это наш сын. Сейчас ему сорок два года, а в то время едва исполнилось четыре.
Я внимательно слежу за рассказчицей, пытаясь уловить малейшие признаки того, что ее история и сам визит – попытка привлечь внимание. Но женщина кажется искренней, она ведет себя естественно, даже слегка застенчиво. И голосовое сообщение, в котором Хелен забыла назваться и оставить номер своего телефона, я получила несколько дней назад. Нет, она явно не из тех, кто готов сочинять небылицы ради минуты славы.
Мне вспоминаются слова Жаннетт: «Я была уверена, что Мишель жива, наблюдает за всеми нами. Присматривает за городом».
