Гарри благодарно кивнул и направился к лестнице. Дом-близнец дома Дамблдора, в котором он точно так же мог ориентироваться не то что в темноте — с закрытыми глазами. Такие эксперименты, конечно, от приключений и травм не спасали, но сегодня, разнообразия ради, он всё-таки в перила не врезался. Дойдя до названной Батильдой комнаты, Гарри неуверенно остановился, набираясь смелости. Как будто не в комнату собирался зайти, а, право слово, на плаху. А может, эти понятия в данном конкретном случае не так уж сильно и различались. Сжав руку в кулак, Поттер поднёс её к двери и громко и чётко постучал. Ну, так, чтобы не было потом «не услышал — и ладно». Снова тишина, но на этот раз он уходить не собирался. С минуту постояв в ожидании, Гарри толкнул дверь и медленно зашёл в комнату.
Он ошибался — свет в доме всё же был, только его, как пленника, не выпускали наружу тяжёлые чёрные шторы. Странный это был дом, мягко говоря — абсолютно все комнаты, похоже, имели здесь свой цвет. Как прихожая была красной, а гостиная — фиолетовой, так комната Гриндевальда была абсолютно чёрной. Чёрные стены, чёрный потолок, чёрные одеяла, подушки и простыни, чёрное дерево, и только многочисленные холсты и листы на стенах — бело-жёлтые, рыжие и голубые. Гарри, потеряв дар речи, самым наглым образом крутил головой, стараясь посмотреть всё и сразу и рассмотреть каждый портрет по отдельности. Это было… великолепно. Просто удивительно, потрясающе, завораживающе. Каждый рисунок был настолько реалистичным и правдивым, что Гарри узнавал каждую эмоцию на многочисленно нарисованном лице Ала. Вон на том, нарисованном в профиль, он отчётливо видел усмешку и ироничное веселье, на том, который изображал Дамблдора среди смятых простыней, — лень и умиротворённость, которую Гарри уже видел сегодня утром, а на том, одном из, кажется, самых старых, Ал был совсем юн, но характерный ему задор, похоже, был у него с самого рождения. И вина, и без того медленно убивавшая Поттера, стала ещё сильнее, стала совсем невыносимой. Куда он влез? Зачем он переспал с Дамблдором? Почему стоял здесь, всё ещё мешая и портя чужие отношения?..
— Эванс?..
Гарри резко обернулся на звук голоса. Геллерт, растрёпанный и отчего-то (уж не от черноты ли вокруг?) казавшийся смертельно бледным, лежал на кровати, закинув руки за голову. Светлые волосы резким, каким-то чужеродным пятном выделялись на фоне всего этого чёрного. Заметив, что Гарри перевёл на него взгляд, Гриндевальд лениво сел и, прищурившись, безмолвно начал разглядывать его.
Гарри шумно сглотнул. К чёрту всё, он расскажет и успокоится. Навсегда, возможно, но не нужно вдаваться в подробности так рано…
Альбус проснулся от надоедливого чувства неправильности происходившего. Хотя вроде бы ничего и не происходило. Тишина — вот что было не так. Тишина и холод. Он протянул руку, чтобы поближе пододвинуть к себе Гарри, но поймал лишь пустоту. Рука пошарила по кровати, но так и не нашла ничего, кроме одеял, подушек и смятых простыней. Альбус распахнул глаза и осмотрелся. Сна уже не было ни в одном глазу — только тревога и лёгкое недоверие. Нет, правда? Он что, снова сбежал?..
Альбус, разочарованно усмехнувшись, уткнулся носом в подушку. Вот уж о чём он не думал — так это о том, что после того, что было, Гарри снова сбежит. Нет, не то чтобы он физически не мог сбежать, но… Альбус просто надеялся, что теперь он не захочет. Теперь, когда знал, что Ал любил его, и когда сам признался ему в любви.
Перевернувшись на спину, Альбус откинулся на подушки и широко улыбнулся. Его счастливый смех, несмотря на то, что радоваться было особо и нечему, прорезал мёртвую тишину спальни. Гарри его любил! Любил, любил, любил! Что же ещё было необходимо для счастья? Ответ сам собой пришёл на ум.
Соскочив с кровати, Альбус наскоро оделся. Бросив косой взгляд в окно, он сверху надел ещё и свитер. Ну так, на всякий случай — лучше жарко, чем холодно. Чуть ли не бегом Дамблдор спустился в прихожую. Погода за стенами дома была до того противная, что, выйдя на улицу, Ал недовольно поёжился. То пекло и духота, то адский холод и сырость — это что, такой тонкий намёк был, что все люди должны были страдать?
Чуть ли не взлетев на крыльцо, он громко, от души постучался в дверь. Ожидание затягивалось, и Ал, начавший неловко подпрыгивать на месте от побежавших по коже противных мурашек, постучал ещё раз, громче. Послышались шаги и недовольное бормотание, и спустя несколько мгновений дверь раскрылась, являя его взору Батильду — в помятом платье, с растрёпанными волосами и трубкой в руке.
Скользнув внутрь и закрыв за собой дверь, Альбус открыл было рот, чтобы поинтересоваться, какого чёрта творилось в этом доме, но Батильда, отмахнувшись от него, развернулась и медленно направилась, как Дамблдор предполагал (ну а куда она ещё могла идти?), обратно к своему писательству.
— Ничего не спрашивай, — буркнула она. Остановившись и подняв голову кверху, она крикнула: — Никто же в этом доме больше не может дверь открыть, да?
