— Что это вы двое задумали? — отставив чашку после пяти минут мирного чаепития, подозрительно спросил Ал, смешно сморщив нос. За лето, большую часть которого он провёл на солнце (Дамблдор был как ребёнок, честное слово, и по степени шаловливости нисколько не уступал Руди. Гарри, когда его в это не втягивали, с улыбкой наблюдал за ними, с грустью и некой иронией отмечая, что и сам когда-то был таким: ребёнком, ловившим любую возможность почувствовать счастье, несмотря даже на самые тёмные времена), он загорел, а на носу высыпали многочисленные веснушки. Нет, их было не так много, как, например, у Уизли, да и рассмотреть их можно было только в том случае, если пристально искать именно их следы, но Геллерт не упускал ни единой возможности подколоть Альбуса по этому поводу.
— О чём это ты? — Гриндевальд удивлённо вскинул брови, напрягшись, словно натянутая струна. Гарри тоже отставил чашку, приготовившись с интересом наблюдать за разворачивавшейся картиной.
— Вы двое подозрительно услужливы, покорны и обольстительны. Так что вы задумали? — Ал показательно сурово поджал губы и для наглядности скрестил руки на груди.
— Мы просто надеемся провести этот день в мире и гармонии, — поспешно вставил Поттер, опасаясь, как бы Геллерт снова не ввернул какую-нибудь особо остроумную фразу, — и без всяких пререканий, — тут он бросил испепеляющий взгляд на Гриндевальда, с трудом удержав себя от жгучего желания пнуть его, да побольнее. Геллерт был невыносим. Он постоянно спорил, доказывал свою точку зрения, которую считал единственно правильной, и если Альбус благоразумно переводил тему, не нарываясь на ссору, то Гарри начинали переполнять злость и упрямство, и позволить Гриндевальду победить он просто не мог.
— О Мерлин, вы такие милые! — умилившись, Ал потянулся было, чтобы обнять их, но Геллерт недовольно зашипел, насупился и снова выдал своё коронное:
— Я не милый!
— Да, да, ты зло, я помню, — рассмеялся Альбус, ухитрившись всё-таки сгрести его и Гарри в объятия. Отстранившись несколько томительно-тёплых и отчего-то душераздирающих мгновений спустя, он продолжил как ни в чём не бывало: — Чего это вы встали так рано? И нет, не говорите мне, что сделали вы это для того, чтобы принести мне завтрак в постель.
— Ну, мне приснился кошмар, а потом я не смог уснуть и разбудил Эванса, чтобы не шастать по дому в одиночестве, — Геллерт пожал плечами, сохраняя бесстрастное выражение лица. Гарри бросил на него хмурый взгляд. Да, пробуждение было незабываемым: Гриндевальд наглым пинком под рёбра столкнул его с кровати, из-за чего ещё даже не проснувшийся Поттер приложился локтем о стоявшую возле неё тумбочку. Ал же продолжал мирно спать, тихонько посапывая, и, как только что выяснилось, даже не заметил этого (хотя, по мнению Гарри, не заметить такое мог только глухой).
— И что же такое страшное тебе приснилось, милый? — участливо, но немного насмешливо проворковал Дамблдор, специально сделав акцент на последнем слове.
— Дети, — полузадушенно ответил Геллерт и сделал трагичную паузу. — Они бегали и орали, буквально заполнили дом собой и своими криками.
— Ну и что же в этом такого кошмарного? — насмешливо вскинул брови Ал. — Мне вот нравятся дети.
— И мне, — пожал плечами Гарри, вставив свои пять копеек для того лишь, чтобы лишний раз позлить Гриндевальда.
— Мерлин, вы вообще с какой планеты?! — раздосадованный, Геллерт стремительно поднялся с кровати, подхватил поднос с коленей Дамблдора, вызвав тем самым у того волну полузадушенного смеха, и направился к выходу из спальни, напоследок пробурчав скорее для себя: — Кто вообще в здравом уме любит детей? Для этого нужно быть как минимум обладателем старческого маразма…
Едва он скрылся за дверью, Альбус уткнулся в подушки и от души рассмеялся. Гарри с улыбкой наблюдал за ним. Видеть Ала таким счастливым, буквально светящимся изнутри, улыбчивым, было настоящим удовольствием и теплом для души. Видеть любимых счастливыми вообще всегда приятно, что бы ни происходило. Расчувствовавшись, отчего почувствовал себя тринадцатилетней девчонкой, Гарри прилёг рядом, уютно устроившись под боком Дамблдора, который крепко его обнял и поцеловал в макушку.
— Я буду скучать по тебе, Ал, — тихо проговорил он, отчего-то сильно покраснев.
— Я тоже буду скучать по тебе, Гарри, — Альбус мягко улыбнулся (эту улыбку Поттер скорее ощутил, чем увидел) и взъерошил его волосы, после чего взял левую руку в свою ладонь. — Помнишь считалку из детства? «Один — для печали, второй — для радости…» — заметив непонимающий взгляд Поттера, он со вздохом, словно говорившим «Гарри, ты что, в пещере жил?», продолжил: — Ладно. Ну так вот. Один — для печали, — Ал отогнул мизинец, — второй — для радости, — безымянный палец. — Третий для девочки, четвёртый для мальчика. Пятый — для серебра, — закончив с пальцами левой руки, Дамблдор перешёл на правую, — шестой — для золота. Седьмой — для секрета, который не будет рассказан. Восьмой — для ведьмы. Девятый — для поцелуя. Десятый — для времени цветущего счастья.
