«Еще в нашу первую встречу я увидел в тебе свет, которого нет ни у кого, – вспоминала я слова Элиота, произнесенные им в кровати. – Знаешь, Капитаны верят, что есть люди-корабли, люди-якоря, люди-штурвалы и люди-маяки. Люди-корабли – это авантюристы, которые никогда не останавливаются в одном и том же порту. Люди-якоря – это, наоборот, те, кто любит постоянство и спокойствие. Люди-штурвалы – это лидеры, они ведут и направляют нас. А люди-маяки просто светят, точно не зная для кого, почему и зачем. И им и не надо знать. Маяки ведь не бегают по морю в поисках потерянных кораблей. Они стоят и светят. А тот, кто ищет свет, всегда сам найдет их». – Он поцеловал меня.
«А кто ты, Элиот? Человек-корабль? Хотя нет. Человек-штурвал?»
«Скорее, человек за бортом». – Он одарил меня печальной улыбкой.
– Человек за бортом, – повторила я и записала в центре листа.
Удивительно, но проницательность Освальда помогла мне сдвинуться с мертвой точки. Как только я определилась, слова сами стали складываться в предложения. Письмо настолько затянуло меня, что я не заметила, как часы пробили девять вечера. Нас пригласили ужинать, однако и этот прием пищи я пропустила: хоть я и сидела за общим столом, мыслями была далеко отсюда.
– Ты не голодна? Хочешь чего-то другого? – обеспокоенно поинтересовался Элиот, присев рядом, когда я вышла из-за стола и вернулась к работе. Получив от меня лишь кивок, он обнял меня за плечи. – Софи? Я переживаю.
Между нашими носами оставалось несколько миллиметров.
– Элиот, все ведь увидят.
– Думаешь, для кого-то это станет новостью? Ну, кроме Освальда, разумеется, – улыбнулся Элиот.
– Мне просто неловко.
Он пораженчески приложил руку к сердцу и рассмеялся:
– Такого мне еще не говорили.
– Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? – прошептала я ему в губы.
– Рядом с тобой ничего не болит, – выдохнул он в мои.
Позади послышался какой-то шорох, и мы обернулись. У лестницы стоял ошеломленный Келси. Он проморгался, будто не веря собственным глазам, и подошел к письменному столу, вопросительно глядя то на Элиота, то на меня.
– Софи, на всякий случай предупреждаю, если вдруг вы не заметили: он ужасный зануда.
– Что для Козерогов абсолютно неудивительно, – невозмутимо ответил Элиот, не отнимая руки от моей талии.
– А еще он разбрасывает вещи.
– Какая разница, если за мной их все равно уберут?
– Вообще, я пришел сказать, что Валентина доставили в больницу. Сотрясения и переломов, слава богу, нет. Скоро прибудет Оллред.
Спустя полчаса он действительно пожаловал – почтенных лет, лысый, в черном фраке и в толстых очках. Он двигался с неохотой, постоянно кашлял, но в его взгляде читалась стойкость. Мы сели в столовой – мсье Оллред, Элиот, Келси и я, но мое участие в разговоре ограничивалось наблюдением.
Белые лацканы Оллреда не украшали ни паук, ни капитанский якорь, да и вообще никаких опознавательных знаков я не могла поймать. На мизинце посверкивала печатка с еле заметной буквой G. В голове тут же возникли циркуль, наугольник… и эта буква между ними – символы масонства.
– …Это деликатный вопрос, мадемуазель Софи. – Оллред посмотрел на меня поверх очков.
– Простите? – встрепенулась я, точно он прочитал мои мысли.
– Не за что извиняться, мадемуазель Софи. Мы хотим разместить вашу статью в завтрашнем вечернем номере L’Aurore. Вы понимаете уровень этой газеты?
– Да, конечно.
– Тогда, я думаю, мне незачем пояснять, почему материал будет опубликован под мужским псевдонимом. – В голове в один миг стало пусто. Оллред испытующе посмотрел на меня. – При необходимости мы готовы предоставить вам защиту, верно, Элиот?
Элиот кивнул, но в его глазах я заметила какое-то недоверие или неодобрение. Слово он предчувствовал, что я сейчас скажу.
– Я очень ценю ваше доверие, мсье Оллред. Не все так добры, как вы, я имею в виду и вас, и Элиота, и Келси – всех. Общество относится к женщинам с предубеждением. Однако я не хочу скрываться за мужским псевдонимом или нейтральными инициалами. Я хочу, чтобы мой труд был подписан моим именем. Женским. Может, это единственная возможность доказать, что оно достойно не меньшей чести, чем мужское.
Повисла тяжелая пауза. Дыхание сперло от мысли, что мне сейчас ответят: «Ну, что ж, тогда до свидания…» или «Спасибо, мадемуазель Софи, на этом мы попрощаемся с вами…» Однако Оллред хмыкнул и с отеческой любовью взглянул на Элиота. Тот пожал плечами.
Келси пробормотал:
– Мы же говорили…
– Пишите под своим именем, – согласился Оллред.
Оставалось действительно только написать.
Я притупила зрение этого мира и напрягла внутренний слух. Взглянула другими глазами. Схватила за хвостик запятую, поймала шустрый союз – их пропажа тут же подняла шум. На поиски выдвинулись глаголы, за ними – существительные и прилагательные. Блестящие нити слов переливались в темноте, и в моих руках завилось полупрозрачное кружево скрытой правды. Я летела сквозь сверкающие слова и ловила их, чтобы создать великое, пока не поняла, что слова проходят через руки и я тлею, как истративший себя уголек… Я возвращалась в этот мир.
