Закружившись в вихре исписанных бумаг, я опускалась на кресло. Боль колола под лопаткой, стреляла в висок. Глаза слипались. Слабое тело совсем не подходило тому духу, который я в себе носила. Его нужно было поить и кормить, в то время как хотелось лететь по небу в предрассветные часы, когда оно окрашивается в ледяной голубой цвет, так сильно напоминающий о той реальности, где живут слова и идеи.
Я разложила по полу исписанные черновики, и их сдул неизвестно откуда набежавший ветерок – передо мной вырос сонный Элиот в белом костюме, точно из моего сна про море. Он присел на пол.
– Ты что, не ложилась?
Не успела я ответить, он притянул меня к себе за подбородок.
– Пойдем, пожалуйста. Нельзя так себя мучить, Софи.
– Да, я не ложилась. Вдохновение вело меня.
– Ну, а теперь поведу я. – Он обвил мою талию и помог подняться. – Пойдем.
– Элиот, я хочу тебе кое-что сказать.
Он посмотрел на меня растерянными глазами. Вряд ли он ожидал услышать признание в такую сонную пору.
– Ты говорил, что ты человек за бортом. Меня это страшно озадачило. Потому что мне всю жизнь казалось, что это я – человек за бортом. Я слонялась по кораблю, желая сброситься, и даже… однажды сбросилась.
Его лицо напряглось, а ладонь застыла на моей щеке. Я накрыла ее своей.
– Я практически впустила море в легкие, как из-за борта вылетел круг – а следом за ним мужчина. Он завис в воздухе ласточкой, сгруппировался и вонзился в воду, как пуля. Я даже подумать не могла, что это за мной. Русал? Мираж? Предвестник рая? Но его руки вытащили меня из холодной воды. Его губы вдохнули в меня жизнь, – прошептала я и, встав на носочки, поцеловала его. – Этим мужчиной был ты.
Перед глазами таял сон. Под белыми парусами я вел изящный корабль среди тихих лазоревых вод. Одной рукой я держал гибкий штурвал, сглаженный морской водой и ветрами, а другой – тонкую высокую девушку, чье лицо скрывало солнце. Ее нежные руки обвивали мою шею, а на алых губах разгоралась улыбка, и они шептали: «Освальд… Освальд…»
– Освальд! – зашипел на меня Келси через плечо. Он кивнул, требуя, чтобы я встал позади него и Артура Ричмонда.
Вокруг толкались журналисты и фотографы. Они следили, когда же за стеклянной арочной стеной в ярком больничном холле появятся Валентин и врачи. Пусть находиться рядом с Ричмондом-старшим, особенно после инцидента с Леа и доктором Пьером, было неприятно, я терпел эту муку ради Валентина. Ричмонд небрежно обернулся, но ничего не сказал. Даже без слов он заставлял меня испытывать стыд за свой поступок. Хотя я понимал, что, если бы вновь оказался в той ситуации, я бы поступил точно так же.
– Какими же распущенными стали девушки!.. Сначала они идут на марш, а потом дурят твоего сына. А сын явный идиот – падок на любую юбку.
Келси покосился на Ричмонда:
– Артур, пожалуйста, следите за выражениями. И понизьте голос. При всем уважении к вам, я думаю, вы показываете себя не в лучшем свете, когда позволяете себе так отзываться о даме почти в три раза младше вас. К тому же умной и доброй даме, которая правда любит вашего сына.
Ричмонд усмехнулся, но произнес действительно на тон ниже:
– Келси, много ума не нужно, чтобы… ну, ты понял. Мне передали,
Брови мои сами поползли на лоб. Пришлось быстро осмыслить два факта. Первый: отношения Софи и Элиота в
– Думаю, личная жизнь Элиота – не ваше дело.
– Полагаю, Келси, это как раз мое дело. Но так и быть… Пусть развлекается. Эта пустышка ему быстро надоест. У них разные ценности. Благородная девушка не станет идти на поводу своей страсти и предаваться ласкам до свадьбы.
– А благородный юноша то есть станет? – усмехнулся Келси.
– Так, выводят, – перебил его Ричмонд и указал на кабинет.
В сопровождении врача и двух жандармов вышел Валентин в наручниках, с виду спокойный. Тыльной стороной ладони он почесал щеку, которую, скорее всего, щекотала небрежная челка. На это жандарм сделал ему несколько замечаний, но Валентин будто его не слышал и продолжал почесывать скулу, пока жандарм не вцепился в его руку. На лице Валентина загорелся презрительный, ехидный оскал, и это даже пугало.
Мы опасались, что он будет сломлен духом, выйдет на растерзание журналистам с поникшей головой и мокрыми от слез щеками, но он держал горделивую осанку и уверенным взглядом обвел всех, кто стоял за стеной, в толпе. Заметив нас, он улыбнулся. Когда-то Келси сказал, что в чрезвычайной, тревожной ситуации нормальный человек, скорее всего, запаникует, почувствует безысходность, грусть, но тот, у кого не все дома, возможно, наоборот, ощутит прилив сил, даже испытает душевный подъем. Недаром Валентин говорил: «У меня не все дома. Я один».
