– Это шакшука и пита – их готовят там, откуда я родом, – сказал он, потрогав свой рыжий ус. – Никогда не подавал их в этом доме, но для вас решил сделать. В знак благодарности за то, что вы отрезвили того подлого доктора. Он гад, потому что поступил так с невинной Леа. И гад, потому что никогда не упускал шанса высмеять меня за то, кем я являюсь. Я и сам хотел бы ему врезать, но, сами понимаете, не мог. Спасибо. Я думал, вы просто добрый малый, а оказалось, и вы можете разозлиться.
Я встал из-за стола и пожал Люке руку. Он отечески похлопал меня по спине со словами «Приятного аппетита, мой русский друг» и ушел… Впервые я не видел, что ел. Глаза застилали слезы, пока во рту таял хлеб, который до этого я макнул в желток и томаты. Как же было уморительно объяснять прибывшим несколькими минутами позже Найджелу и Винсенте, что это я растрогался, а не подавился.
– Ос, если так невкусно – не ешь… – обеспокоенно проговорил Найджел.
– Не обращай на него внимания, – ткнула его локтем Винсента. – Ос, Найджел, я поеду проведать Леа. А еще что-то мне подсказывает, будто папа уже в городе. Я обещала Софи, что прочитаю для нее вслух готовый текст статьи, но, может, вы справитесь и без меня?
Мы с Найджелом кивнули. Когда Винсента ушла, мы поднялись наверх и собрали исписанные листы. Тогда же в коридоре появилась сама Софи и сообщила, что после завтрака она присоединится к нам.
– Только читать будешь ты. – Я покосился на Найджела.
– Это еще почему?
– Во-первых, тут немного. Во-вторых, тут непонятно. Совсем.
Найджел пробежался взглядом по рукописи.
– Мне все понятно.
– Слушай, ну почерк на родном языке я тоже смогу разобрать, а этот выглядит так, будто им беса вызывали.
Найджел закатил глаза, но, как только в зале появилась Софи, покорно сел напротив нее и принялся медленно читать, пока она опускала клавиши печатной машинки. На слух текст воспринимался легче. Чувствовался ритм, было много восклицаний, игры слов. В какой-то момент, правда, я все равно уплыл мыслями за буйки нашей реальности. Французский казался мне русским, и я бежал, промокший до нитки, под теплым дождем, держа за руку девушку с блистательной улыбкой. Вернулся я, когда Софи с деловитым видом выравнивала на столе стопку бумаги.
– Кстати, вы уже придумали название?
– Да, – улыбнулась она и вручила мне скрепленные листы.
На первой странице был заголовок «L’HOMME À LA MER»[8], а под ним приписка: «Valentin Grant-Sirin: La vérité jamais racontée»[9].
Чтение статьи увлекло меня: так историю Валентина еще, наверное, никто никогда не рассказывал даже внутри Лиги Компаса, даже в кругу нас, казалось бы, друзей. Все, что мы сообщили, Софи удалось вместить в несколько страниц.
– Это очень талантливо, вы виртуоз, – отозвался я, и Софи смущенно улыбнулась.
После меня статью прочитал Элиот. Уж не знаю, какой была реакция, но из его комнаты Софи выбежала радостная, румяная и велела камердинеру отправить рукопись в редакцию L’Aurore.
Как только все хлопоты с отправкой статьи были завершены, Софи вернулась в комнату Элиота, сказав нам, что хочет отдохнуть. Спала она долго – где-то с полудня до шести вечера. Элиот в это время что-то разучивал на фортепиано, сидел за книгами и чековыми книжками. Затем он позвал слуг и распорядился убрать елку. Все засуетились, кроме Лины. Она выскользнула в коридор, к комнате Элиота, и присоединилась к остальным лишь спустя какое-то время. В голове эхом пронеслись слова Ричмонда-старшего о том, что ему «доложили». Я увел Элиота вниз и пересказал то, что слышал вчера в больнице.
– Твой отец очень некрасиво отзывался о Софи. И, судя по всему, он о вас знает.
– Знает? – нахмурился Элиот. – Хочешь сказать…
Он пустым взглядом уставился перед собой, точно мысленно примерял роль доносчика на потенциальных кандидатов.
– Спасибо, Ос. – Вдруг он поменялся в лице и торжественно, но вместе с тем как-то зловеще улыбнулся. – Я разберусь с этим.
Послеобеденное время мы с Найджелом провели, болтая о всякой ерунде, пока он не ушел в Министерство, где должен был переводить на нескольких совещаниях подряд, – все-таки у кого-то работа не останавливалась даже в такие напряженные дни, как эти. В его отсутствие я ел, читал, играл с Лешей. Затем подумал, что неплохо было бы всех приободрить десертами из ближайшей кондитерской. Перед уходом я велел Люке испечь для Софи свежий хлеб.
– А мне – питу. Можно? – улыбнулся я. Люка засиял от радости.
В окнах соседнего пятиэтажного здания отражались золотые лучи заходящего солнца, окрасившего небо в медовый цвет. Ветер по-весеннему оживлял пальто прохожих, которые все через одного шли с раскрытыми газетами. Некоторые собирались небольшими группами на крыльце или у дверей и увлеченно читали что-то. Мимо меня прошел мужчина – у него в руках шуршало экземпляров шесть.
Мальчишки в кепи выкрикивали:
– Новый выпуск L’Aurore! Статья в защиту журналиста Гранта!
– Друг, – окликнул я одного, в потертой куртке, – дай-ка три экземплярчика.
– Один экземпляр – пять сантимов.
