Вал боялся, предупреждал. Начиная со своего дня рождения 9 сентября он говорил мне, что в окне дома напротив, ранее нежилого, мигала лампа и возникала странная тень. Иногда, работая в ночи, он замечал, что там кто-то ходит или неподвижно смотрит на него из темноты. Он плотно занавешивал окна, несколько раз просил меня остаться на ночь. Но я не видел никаких силуэтов, никаких ламп, теней, а в последний раз там и вовсе висели шторы. Мне подумалось: «Наверное, у Вала снова разыгралась фантазия», – и я посоветовал ему пить перед сном успокаивающий отвар. Удивительно, что на этот высокомерный совет он не разозлился и не обиделся – просто растянул губы в улыбке и произнес: «Ты прав». А я сейчас мы стояли между его домом № 7 и домом № 8, где пятый этаж озарялся одним-единственным окном, выходящим ровно на зашторенное окно Валентина.
– Не спит, – подхватил ножи и револьвер Николя. – Будет весело.
Сердце стучало с каждым новым пролетом все быстрее, и когда нога ступила на пятый этаж, я уже был готов спустить курок. Замок поддался Жаку быстро. Николя и Анри влетели первыми. Мы оставались на позициях: я у лестницы, почти лежа, Жак – за дверью, руки на ружье. Ожидался сигнал, звуки сопротивления, но было тихо. Через пару секунд бойцы вышли со словами:
– Здесь никого нет.
Небольшая, тускло освещенная одной из двух люстр квартира, по планировке идентичная квартире Валентина, действительно пустовала. Узкий коридор-прихожая соединялся с небольшим залом, тот уводил в спальню и кухню. Между ними располагалась тесная уборная. Мебель и картины окутывала белая ткань, в воздухе стоял аромат камфорного эфирного масла, которое часто использовали для защиты от моли и клопов. Кто бы ни жил здесь раньше, прежде чем покинуть квартиру, он оставил все в целости и сохранности. И почему-то я был убежден, что это был не мсье Алекси Левант.
– Проверьте квартиру на наличие улик. Может, нам оставили какой-то сюрприз, – приказал я.
– А куда этот урод подевался?
– Должно быть, он понял, что Первый штаб собирается возбудить дело в отношении него и Вебера, и решил слинять, пока не поздно.
Утром следующего дня я направился с этой новостью к Элиоту. По дороге я подхватил телеграмму от Джонсона, в которой сообщалось, что жандармы Дион, Лассаль и Верн уволились по собственному желанию, а Вебер в утренней газете раскаялся в содеянном и пообещал сотрудничать со следствием. О Леванте писали как о не признавшем вину руководителе. Про его отсутствие не было ни слова.
Дома у Ленни я пошел на звуки фортепианной мелодии, которая разливалась по воздуху, как свет. Елки уже не было, и теперь центральное длинное окно освещало весь зал, а место перед ним непривычно пустовало. Элиот сидел за роялем, держа осанку величественного артиста, руки его плавали по клавишам. Медленно опускалась педаль под лакированным ботинком. Ко мне он повернулся только головой – руки продолжали играть. Наконец он опустил крышку и указал на письменный стол, за которым работала Софи. Туда он принес румяные клубничные оладьи, полил их жидким белым шоколадом и украсил малиной.
– Это я сам, – сказал он с гордостью и взял с журнального столика у дивана чайник.
В тонких чашках заалел мой любимый вишневый чай с кардамоном и соленой карамелью.
– Это тебя так любовь окрылила? – хмыкнул я. – Предупреждаю, мои новости совсем не романтичные.
– Не томи, дружище, – отмахнулся Ленни.
На новость о Леванте он отреагировал скупо, как будто предполагал, что так будет. Он попросил дождаться всех и обсудить это всем вместе. На краю стола газеты и черновики Софи сменились папками, перевязанными жгутом. Тогда я понял, зачем днем ранее он просил отправить моих помощниц Люсиль и Мари в Морское министерство, в архивную библиотеку Лиги Компаса.
Элиот не уточнил, для чего именно, да девушек это и не интересовало. Они, как солдаты, исполняли любой приказ, если он исходил от меня или моего близкого знакомого. И, зная их дотошность и внимательность, я ожидал, что Люсиль и Мари точно сделают то, что им передали на записке в конверте вместе с вознаграждением.
– Они навели справки о некоторых личностях. После обсуждения со всеми мы поймем, кого еще искать. Как тебе оладьи?
– Как и ты, просто непревзойденные, – пробормотал я с набитым ртом.
Ленни просиял. Последние несколько дней, несмотря на ранение, он выглядел расслабленным и воодушевленным. Он улыбался, смеялся, составлял меню, хотя еще недавно ходил с траурной миной и мог целый день не есть. Он вновь вернулся к своим произведениям – играл их и дописывал незавершенные. Когда Софи спала или, как вчера, вынужденно отсутствовала из-за нашей операции, он сидел на диване и долго смотрел, вероятно, на ее фотографии. Лицо его оживляла нежная влюбленная улыбка, какой у него я не видел очень давно.
