Человек за бортом полностью

– В любом случае, – Элиот прочистил горло, – сейчас, я думаю, мы подобрались к разгадке. Вероятно, настоящим руководителем покушения на Валентина и его честь был все-таки Левандовский. Любопытный факт из его биографии как раз указывает на это. – Он забрал у Винсенты папку и открыл на какой-то странице. – Через некоторое время после убийства графа Константина Шторма один из членов Народной жандармерии был публично повешен за массовую повстанческую агитацию.

Элиот оглядел нас всех и снова опустил глаза:

– Этим участником был Юзеф Левандовский.

– Отец Алексея Левандовского?.. – прошептала Винсента.

– Да. Что еще более любопытно: приговор о смертной казни Левандовского привел в исполнение Дмитрий Сирин – отец Натальи Сириной и тесть Константина Шторма.

– Прадед Валентина, – проговорил Освальд ошеломленно.

Нас всех окутало безмолвное изумление. Все эти новости казались какой-то шуткой. Софи и Винсента застыли с руками у рта, а Найджел с Освальдом пару раз переглянулись, точно спрашивая друг друга, всё ли верно расслышали.

– Почему Левант решил сделать это именно сейчас, если мог напасть на Валентина в любой момент? – нахмурился Освальд. – В том же подростковом возрасте, когда он был беззащитным ребенком.

Найджел усмехнулся.

– Не знаю, как вас, ребята, а меня беспокоит другое. У Леванта, тьфу, вернее, у Левандовского убили отца в очень раннем возрасте. Какого он года, говоришь? Пятьдесят пятого? А отца убили когда?

– В шестьдесят третьем, – напомнил Элиот, заинтересованно слушая Найджела.

– Вот. Нашему Алексею было восемь лет, – понизил голос он. – Вам это ничего не напоминает?

Все переглянулись.

– Разве это не похоже на трагедию Валентина? Девятилетний ребенок остается без родителей, которые трагически ушли из жизни. При этом этот ребенок помнит, что в доме кто-то был – и он даже этого кого-то видел, – и всю жизнь одержим идеей доказать, что трагедия была не несчастным случаем, а подстроенным убийством. Вам не кажется, что велика вероятность участия Левандовского в гибели Грантов-Сиринов? Особенно зная все то, что сделали Сирины. Чем именно ему Гранты насолили, уж не знаю.

Такая же мысль занимала меня с самых первых слов Элиота, однако я не решался ее озвучить. Винсента с Освальдом удивленно приподняли брови, а Софи с Элиотом переглянулись.

– Почему я так думаю? – продолжил Найджел. – Если Левандовский с детства вращался среди дружков отца из сомнительной группировки, которая людям глотки вспарывала, то у него явно с головой не все в порядке, верно? По крайней мере, в его картине мира другого человека можно было спокойно убить, если он кажется или считается твоим врагом.

– Думаешь, восьмилетний ребенок задумал убить того, кто убил его отца? – прищурился Элиот.

– Ну, он явно не был обычным восьмилетним ребенком. Да и кто может быть отчаяннее потерявшего родителей ребенка? Даже если он сам не дошел до этого, то по чужим разговорам мог в себя это впитать. А почему сейчас, – Найджел повернулся к Осу, – ну, видимо, захотелось. Некоторые личности жаждут столкнуть другого с высокого пьедестала, а не со скамьи. Потому что тогда будет больнее падать. А Валентин сейчас не последний в своем деле.

В словах Найджела было много здравого смысла. Мы явно имели дело с опасным человеком. Если этот мужчина был тем, о ком я думал, он действительно страдал болезнью души, разума и тела. Однако я очень хотел, чтобы это был просто однофамилец.

– Я сказал «сейчас», потому что меня не покидает ощущение, что покушение на Валентина – это далеко не единственное, что нас ждет, – объяснился Освальд. Под нашими пристальными взглядами он продолжил: – Я видел во сне, будто этот человек стоит затылком ко мне перед стеной с нашими портретами. Не всех, но многих. Тогда я и подумал: может, он действительно убил родителей Валентина двадцать лет назад и, перейдя эту черту, решил не возвращаться к добродетели и идти до конца? Что, если он действует по какой-то закономерности?

– К чему ты клонишь? – спросил я.

– Помните инцидент с Германом десятилетней давности?

– О нет. – Винсента прикрылась рукой.

– Что такое? – удивилась Софи.

Винсента набрала воздуха в легкие, а мы с Элиотом опасливо переглянулись. Найджел, помимо Софи, из нас единственный не был посвящен в эту историю; он нахмурился, ожидая услышать что угодно.

– Стыдная история. Дядя Тео всеми силами пытался ее замять. Если вкратце, когда Герман – мой двоюродный брат – учился на втором курсе КИМО, он проник ночью в кабинет преподавателя политологии, чтобы раньше других узнать оценки за экзамен. Утром выяснилось, что у некоторых студентов оценки были исправлены чьей-то неумелой рукой. Конечно, подумали на Германа, хоть он и клялся, что ничего не трогал, только посмотрел. Над дядей Тео смеялись, а самого Германа чуть не исключили из института. Благодаря стараниям дяди Тео ситуация закончилась выговором.

– Я подумал, что эти истории похожи, – подхватил Освальд, едва Винсента смолкла.