Он всегда был скуп на эмоции. В его холодной семье проявления привязанности не поощрялись или даже не практиковались, поэтому он всегда, с самого детства, пренебрегал объятиями и трехкратными приветственными поцелуями. Когда я увидел, как он прикладывает к щеке, а потом к губам – так пламенно, но так кротко – руку Софи, я изумился. Вал тогда даже провел ладонью мне перед глазами, чтобы я пришел в себя.
Мне хотелось задать Ленни много вопросов: «Почему она? Неужели у вас с ней все так серьезно? Вы не торопитесь? А про близость – это правда или как?» Его белая свободная рубашка приоткрывала ключицы, на которых алели кровоподтеки, оставленные маленькими женскими губами. Я вспоминал, как он звал ее: «Софи… Софи… Софи…» – беспамятно, еле слышно, в бреду лихорадки. Искал ее руку. Он просыпался в холодном поту и жмурился от боли в висках и спине, но, когда Софи приходила, он говорил, что уже выздоравливает. А потом через силу натягивал торжественный костюм, притворялся, а в своей комнате заваливался в постель и засыпал, как только раненая голова касалась прохладной подушки.
– И кто вы теперь друг другу? – выпалил все-таки я, вытирая салфеткой рот.
– Теперь она моя дама.
– А «моя дама» – это в каком смысле?
– В том, который тебя шокирует, – хмыкнул Элиот.
– Как лихо.
– А зачем медлить?
– Нет, я Софи очень люблю, но ты уверен в ней? А в себе?
– Уверен. Я понял это, как только увидел ее. – Его голос звучал непоколебимо. – Родное узнается всегда.
Спустя час с первого этажа послышались голоса. Мы спустились всех встретить. Винсента, Найджел и Освальд разместились на одном диване, а Софи, Ленни и я – на противоположном. Как только я закончил с новостью о Леванте, Элиот взял папку с журнального столика и сказал:
– Я не удивился, когда Келси сообщил об этом. Потому что инспектор Алекси Левант на самом деле никакой не Алекси Левант. Его зовут Алексей Левандовский.
Он пересел на кресло между нашими двумя диванами и раскрыл личное дело этого мужчины. Его имя вызвало в моей памяти болезненные воспоминания, но я очень надеялся, что это совпадение. На лицах всех остальных застыло недоумение.
– Русский поляк, тысяча восемьсот пятьдесят пятого года рождения. Правнук Левандовских, которые вступили в Лигу Компаса в период первого созыва после «открытия», участвовали в ряде военных кампаний и представляли Россию в Лиге, но одновременно были одними из первых, кто позже инициировал раскол.
Элиот вручил папку соседнему дивану, и Освальд, Найджел и Винсента принялись рассматривать пожелтевшие страницы. Все дела в Лиге Компаса дублировались на трех языках – официальных языках организации (французском и английском) и на языке того, чье это было дело (в данном случае на русском). Винни и Освальд заинтересованно изучали размашистые каракули. Ос даже надел очки.
– В архивах также зафиксировано, что семейство Левандовских придерживалось радикальных взглядов, – продолжил Элиот, глядя на Винсенту и Оса. – Вы понимаете, о чем я?
– Ты про Национальное правительство? – подняла голову Винсента.
– Да.
– А что это? – растерянно оглядела их Софи.
– Это главный орган власти в Царстве Польском – одной спорной области в составе Российской империи. Он сформировался во время Январского восстания шестьдесят третьего – шестьдесят четвертого годов.
– Так, – кивнула она.
– Их семейство непосредственно участвовало в восстании. Левандовские состояли в рядах Народной жандармерии, более известной как Кинжальщики, – диверсионно-террористической организации, которая действовала под руководством Национального правительства.
– О, вижу! – воскликнул Ос. – А чем они занимались?
– Нехорошими вещами, – проговорил Элиот. – С помощью ножевых ранений и через повешение они ликвидировали намеченных Национальным правительством людей, в основном противников восстания с российской стороны. В частности, ими был убит, вероятно, двоюродный или троюродный родственник Валентина – граф Константин Шторм, супруг Натальи Шторм, урожденной
– Только потому, что он был с российской стороны? – растерялась Софи.
– Не совсем. Он приказывал сжигать дотла дома мятежников. Насколько я могу предполагать, это, как и сам факт восстания, вызвало сильные волнения в Лиге. Вы помните, какой год стал для наших дедов и отцов роковым? – понизил тон Элиот.
Он ссылался на 1865 год, когда произошел раскол и ненаследные Капитаны вышли из состава Лиги Компаса и образовали общество Пауков. И это, как многие сейчас думают, было далеко не спонтанным решением. Оно созревало более десятилетия.
Напряжение впервые появилось в Лиге с началом Восточной войны 1853–1856 годов. Все усугубилось во время Второй опиумной войны в 1856–1860 годах, потом – в период Январского восстания в 1863–1864 годах.
«Если бы дед Найджела отпустил тех, кто хотел уйти, то, может, мы бы не расстались врагами, – сказал мне как-то Ленни, когда коньяк развязал ему язык. – Он объявил о выходе Пауков, когда они сами уже взяли и ушли. Ему все твердили с самого начала, а потом последние десять лет до раскола: это выйдет нам боком, выворачивай руль.
