– В обоих случаях произошло нечто, что порочит честь. Что десять лет назад, что сейчас. Но, возможно, у кого-то из вас тоже что-то такое было – мы просто не знаем. Ну, или вам это показалось не особо значимым событием.
– Если мы говорим о странных ситуациях, которые порочат честь, то меня тоже не обошла подобная подлость пять лет назад, в девяносто пятом, – признался Элиот, откинувшись на спинку кресла. – Тогда казалось, это просто какое-то невезение и неумение разбираться в людях. Тем не менее сейчас я думаю, что схемы и методы действительно повторяются. Способы избавления от этой налипшей грязи – тоже. Папе тогда пришлось просить за меня очень многих.
– Кстати, возможно, такие ситуации происходят не только ради разрушения репутации, но и ради морального и финансового опустошения, – предположил Найджел.
– Да, моральный урон может быть причиной, – согласился с ним Элиот. – Просто он бывает разный. В случае Германа и Валентина – критический, в моем – не очень. Просто не совсем, так сказать, приятный. Другое дело, каждый такой случай отнимает много ресурсов: тому заплати за молчание, с этим договорись о будущей услуге взамен, тут подними архивы, здесь объединись с теми и, если не пойдут на встречу, предложи им титул, военные силы. Это все… часто сильно бьет по семейству в целом.
В груди я почувствовал резкую боль. Слова Элиота проходили сквозь сердце навылет. Я знал как никто другой, что потеря репутации одного члена семьи наносит урон всем ее членам. Твоя фамилия начинает обрастать гнусными сплетнями. Кто-то при виде тебя обязательно наклонится к уху другого, чтобы уточнить: «Слушай, а это не его в 1885 году?.. Ну, ты
– Что ж. Хорошо, что вы поделились мыслями. Мы с Люсиль и Мари поищем факты, которые могли бы указать на участие Левандовского в трагедии, – заключил Элиот.
После этого все, кроме Элиота и Софи, разошлись. Весь день мы провели порознь.
Я вернулся к работе в бутике, принимал клиентов, которые покорно ждали эти несколько дней. Узнав в непринужденной беседе, что я друг Валентина, они ахнули и вручили мне газеты со статьей Софи с просьбой взять автографы у героев этого дела. То есть и у Валентина, и у Софи.
Подъем нельзя было не заметить. Все больше изданий поддерживали Валентина с отсылкой на статью Софи в L’Aurore. Многие его коллеги делились впечатлениями о работе с ним и рассказывали о его победах, достоинствах. Разглядывая поступающие газеты, я вспомнил, как еще месяц назад думал: «Боже, когда все эти статьи о деле сестер Мартен и марше против домашних тиранов закончатся? Больно смотреть», но не думал, что они сменятся статьями о Валентине. Как сказала бы Селин: «Формулируй для Вселенной свои желания правильно».
У двери квартиры Валентина дежурил суровый рослый жандарм из Первого штаба. На приветствие он не отозвался, а на просьбу пройти внутрь ответил: «Не положено». Я объяснил, что имею право посещать это место в любое время суток и это оговоренный факт, на что он повторил выученное «Не положено». Расколдовывать таких людей можно было только с помощью волшебного конверта, и я, закатив глаза, вытянул его из внутреннего кармана пиджака.
– Иди развейся, – проговорил я. Будто только этого и ожидавший, он выхватил пухлый конверт без «спасибо» или «до свидания». След его тут же простыл.
Квартиру окутывала тьма. Только из комнаты рядом со спальней шел тусклый теплый свет. Письменный стол в окружении книжных стеллажей и расклеенных газет с лучшими статьями в рамках стоял в молчаливом порядке, будто тут давно никто не работал и не жил. «Вал, я пришел», – сказал я очень громко и шумно повесил на шкаф возле письменного стола кожаный чехол. В нем было то самое серое, испорченное Пауками пальто Вала, но теперь оно блестело, чистое и выглаженное, оживленное новым подкладом.
Из спальни ответа не последовало. Удивленный, я заглянул туда на секунду: в черной комнате лунный свет падал только на босые ноги. Они обнимали белое одеяло. Я повторил громко:
– Я пришел.
Вал пошевелился и прошептал: «Спасибо». Из-за трагедии с родителями и паранойи он всегда просил шумно ходить, оповещая о своем присутствии. Раззадоренный тревожной фантазией, он мог и чем-нибудь замахнуться.
На кухне, обставленной старыми деревянными шкафчиками, пузатый светильник освещал круглый стол. Под тарелкой скрывался ароматный сочный бифштекс с чесноком и розмарином, а у приборов лежала записка: «If I hadn’t been arrested, Chateaubriand would be here, too»[11], от которой я в голос засмеялся, но быстро замолчал и похлопал ладонью по губам. Пусть бифштекс уже давно остыл, он был в сто тысяч раз вкуснее того безбожного гастрономического эксперимента в доме Элиота, потому что был приготовлен Валентином.
