Вышел Валентин только вечером, помятый и заспанный. За ужином он ворчал, что теперь не сможет спать ночью, но зато есть повод написать что-то для газеты. Чувствуя себя виноватым, я пробормотал, что с Клемансо мне договориться не удалось.
– То есть они обходятся без меня? – спросил он с ноткой ревности в голосе. – Небось, уже нашли кого-то на замену.
– Да вот спрашивали насчет Софи… – проговорил я задумчиво. – Вернее, они не хотят, чтобы она сейчас писала для них. Они предложили тебе ее обучить, сделать из нее, так сказать, идеального репортера для их газеты. Как тебе идея? Освальд отметил, что ты вполне отвечаешь стандартам неприятного, но опытного преподавателя.
Валентин, задержав за щекой еду, мрачно уставился на меня:
– Келси.
– Да?
– Я за такое тебя могу выгнать.
– Я просто предложил. Неужели даже не подумаешь об этом?
– Подумаю. Но немного позже. Сейчас-то мне что делать?
– Могу остаться с тобой, если тебе нужна компания.
– О, будем вместе читать мои подростковые дневники и плакать? – съязвил он.
– Ну, если хочешь, да, – согласился я, и он изумленно затих.
В комнате он действительно вытащил из тумбочки несколько альбомов и записных книжек в кожаных переплетах, взялся рассказывать об их с родителями поездках, праздниках, ссорах, а потом вдруг раскрыл потрепанную тетрадь, перевязанную жгутом, и стал читать: «Я помню, как мама брала за одну руку, папа – за другую, они подхватывали меня, и я летел над ступенями, как бабочка. Однажды папа случайно заехал клюшкой для крикета себе в лоб и называл себя, с кровью на лице, римским гладиатором. Хотя он был таким смешным, он был смелым. А еще папа был очень важным. Его все уважали: пожимали руки, хлопали по плечу и приглашали в гости. Это признаки уважения, говорил он мне. Маму, судя по этим признакам, тоже уважали. Она командовала всеми служанками, придумывала разные формы для деревьев в саду, у нее были самые красивые платья и самые мягкие руки. Она никогда не уходила, пока я не усну. Она все время целовала меня, хотя мне казалось, что я слишком взрослый для подобных нежностей…»
С его подбородка сорвалась слеза. Ресницы дрожали, как и голос. Он поджал губы и отложил дневник.
– Иногда мне кажется, что у меня остановится сердце от боли.
Я пересел с кресла на кровать, достал платок и протянул ему.
– Вал. Всё. Давай больше не будем. Ты сейчас нарочно себе делаешь больно. Перестань.
– Меня как будто засасывает в эту пучину, когда я думаю о них, – проговорил он с полуистеричной улыбкой. – Мне не нужно, чтобы говорили об этом. Мне своих мыслей достаточно. Но когда об этом начинают говорить, да еще и так небрежно, как этот чертов де Талейран, будто это ничего не значит…
– Вал, забудь о нем. Он ничего не понимает. Он не знает, а я знаю: о том, что ранило больнее всего, мы молчим. Я знаю, что поэтому ты не говоришь о своем папе. Ты о нем молчишь. Поэтому ты не говоришь о своей маме. Ты о ней молчишь. Тишина – единственное, что осталось от тех, кого ты потерял. Память заглушила их голоса. Стерла лица. Тебе кажется, что ты уже не помнишь, как они выглядят. Боишься, что когда-нибудь забудешь совсем. Ты нарочно делаешь себе больно, ведь боль – последнее, что связывает тебя с ними. Я понимаю тебя. Понимаю.
Вал поднял на меня заплаканные глаза, шумно вдохнул, и от одного взмаха ресниц по его щекам покатились крупные слезы.
– Но сейчас ты не один. У тебя есть мы, – улыбнулся я.
Он плакал, и я не пытался остановить его. Иногда нужно просто выплакаться, потом набрать воздуха полной грудью и отправиться дальше в путь. Как экипаж. Как команда. Как семья.
Часто я мечтал о мире, где мы все вместе. Беззаботно смеемся, едим… Кругом вода. Солнце блестит на волнах. Соленый бриз целует шею. Бирюзовые волны набегают друг на друга, и у берега резвится белый пес, гоняясь за альбатросами и чайками.
Освальд в белой парадной фуражке с лентами и в матроске разгребает ногой гальку в поисках ракушек. По мелким волнам бегают в купальных костюмах молочного цвета Винсента и Найджел. Они обрызгивают друг друга водой, а горизонт прорезает белоснежная яхта с надписью «Премудрость». На носу стоит крохотная темноволосая девушка в большой белой шляпе, подняв руки навстречу ветру, – Софи. Она посылает кокетливый воздушный поцелуй мужчине у руля. Этот мужчина в капитанской форме – Элиот.
Им кто-то свистит. Это Валентин. Он радуется за них, как за себя. Его белые брюки подвернуты до колен, но он все равно их промочил – низ брючин темнеет. Его ноги ласкает пена. Белая сорочка трепещет на ветру, обнажая впалую грудь. Черные кудри лезут ему в глаза, он лениво их убирает. Зовет меня: «Пойдем поплаваем, Келси». Моя белая одежда сливается с белизной солнца и пены, и я становлюсь морем.
Так выглядит моя мечта. Так выглядит наш Компас.
Мы в Лиге Компаса верим, что пришли из моря. Море – наша родина, и имя ей – Компас. Там обитали наши души до рождения. Компас – это место в пространстве, невидимое и непостижимое. Иногда оно возникает в памяти, но выглядит у всех по-своему.
