Именно этот инстинкт остановил его, когда двое огромных атлетически сложенных слуг пришли в подземелье и сняли с него цепи, оставив на его шее лишь кожаный ошейник на длинной цепочке, типа собачьего поводка, утыканный изнутри острыми шипами, — прекрасное испытанное средство, в случае если заключенный вздумал бы попытаться броситься на кого-нибудь или совершить побег, моментально укротить узника, дернув за цепочку. Шипы при этом очень больно впивались в шею, а, если цепочку дергали сильно, — ранили до крови.
Де Немюр был как пес на привязи. Но руки и ноги его были свободны, и он бы сразу же начал действовать, но мысль, что, возможно, приехал, каким-то чудом, король, и его ведут к нему, слегка отрезвила его затуманенную бешенством и злобой голову.
Герцога отвели в верхнее помещение, дали ему принять ванну — Боже, какое это было блаженство! — побрили и принесли ему чистую одежду — белоснежную камизу и черные шоссы.
Робер почувствовал себя заново рожденным. Несмотря на почти пятидневную голодовку, он был в прекрасной физической форме, — за время пребывания в Париже он немного располнел от безделья, недостатка движения и обильной пищи, теперь же живот его был втянут, каждый мускул рельефно выделялся на поджаром теле, как у голодного хищника. И таким же голодным неистовым блеском светились его серые глаза.
Наконец, после того, как герцог оделся — в, хотя и чистое, но чужое платье, что опять вызвало у него прилив темной, но еще контролируемой ярости, — его повели, дергая цепочку, опять наверх, на второй этаж, и он и его сопровождающие оказались в светлой и богато убранной комнате с роскошной кроватью в алькове в углу.
А посреди комнаты стоял квадратный большой стол, на котором были разложены самые аппетитные яства на золотых и серебряных тарелках и блюдах. И за этим столом, лицом к Роберу, сидела Бланка в нарядном голубом платье с меховой оторочкой и кушала фазана, запивая его легким красным разбавленным кипрским вином из золотого кубка.
— А вот и наш кузен! — весело пропела она, улыбаясь де Немюру, которого подвели на поводке к стулу с противоположного конца стола, как ни в чем ни бывало, но в то же время исподтишка внимательно разглядывая его. Он похудел… и стал еще красивее, решила она про себя.
Но вот укрощен ли он? Непохоже. Скорее, наоборот. Робер показался ей опасным; что-то в его светлых глазах, то ли какой-то огонек, то ли легкий прищур насторожили королеву. Но она постаралась скрыть и свою досаду на то, что он, кажется, по-прежнему упрямится, и свое беспокойство за себя. С него не сняли ошейник; в замке полно вооруженных слуг, ждущих первого ее зова; де Немюр в ее власти, и не сможет причинить ей зло.
Бланка опять улыбнулась.
— Если вы пообещаете себя хорошо вести, кузен, нас оставят наедине. Возможно, даже поводок и ошейник снимут. Вы сможете спокойно и вкусно поесть. И мы поговорим. Вы дадите слово, что не нападете на меня?
— Не дам, — дерзко заявил он, глядя прямо ей в глаза. — Даю слово, что нападу на вас при первой же возможности, мадам… Берегитесь!
Бланка побледнела от его наглости и даже выронила из рук на тарелку полуобглоданную фазанью ножку.
— Вы с ума сошли! Что вы себе позволяете?
Он тоже улыбнулся — как королева любила его ослепительную улыбку! — но сейчас эта улыбка напоминала волчий оскал. И не обещала Бланке ничего хорошего.
Королева нервно забарабанила пальчиками по краю стола.
— Роберто! Я вас не узнаю. — Заговорила она по-испански. — Право, вы должны иметь ко мне больше уважения! Я — ваша королева… Да, я поступила с вами пять дней назад не слишком красиво. Но меня можно извинить. Я вас люблю! И, как только вы ответите на мое чувство, — вы вновь обретете свободу, я вам клянусь всеми святыми. Клянусь и в том, что король ничего не знает о происшествии в Немюр-сюр-Сен. И не узнает никогда! Неужели вы не понимаете, как я люблю вас?
Он скрестил руки на груди и насмешливо слушал ее.
— Да, я не понимаю вашу любовь, мадам! И знайте, что вы мне отвратительны! Я лучше пересплю с гиеной, питающейся падалью… с любой, самой мерзкой тварью на земле, чем с вами!
— Ах, вот вы как! — Задыхаясь от гнева, крикнула она. — А я-то ждала его! Приказала принести столько кушаний! Хотела, чтобы мы пообедали, поговорили…
— И чтобы я вас поимел (он произнес гораздо более грубое слово на испанском языке) вон на той кровати? — И Робер указал на альков.
— Скотина! — Взвизгнула Бланка. — Да как ты смеешь?.. Тебе мало пяти дней, проведенных в темнице в цепях? Так останешься там до конца своих дней! Тебя не будут кормить… Ты подохнешь голодной смертью, в собственных нечистотах!
Он смеялся ей в лицо.
