В доме было тихо и сумрачно. Делоре разделась прежде, чем дошла до ванной, бросая одежду на пол. В прошлом она так не поступала, но в настоящем, когда ее жизнь стремительно ускользает от нее, странно беспокоиться о таких мелочах, как порядок.
В ванной она задвинула занавеску (белая, с синими рыбками) и включила душ. Такой горячий, какой только может выдержать. Согревающие потоки заскользили по ее промерзшему, покрытому мурашками телу. Она почти наверняка простудилась… Колени дрожали. Делоре села, подтянула ноги к груди и обвила их руками. Опустила усталую голову. Капли били ее по затылку и спине. Боль, как кошка, свернулась клубочком, спрятав когти на время. Минута покоя, после которой мир Делоре продолжит разрушаться – расплываться по осколкам, как большая растрескавшаяся льдина.
Она вовсе не страдает. Она только внушила себе, что это так, но на самом деле она совершенно бесчувственна – гвоздь вколоти, она и не заметит. Они ошибаются, если думают, что смогут расстроить ее по-настоящему. Делоре потерлась щекой о коленку.
Они начали расследование. Зачем? Какое преступление она совершила? Устроила обвал в горах силой мысли? Торикинец не из полиции. Тогда откуда? Он уже долго следит за ней. А она не замечала…
Делоре припомнилось, как невозмутимо он рассуждал о том, чтобы свернуть ей шею, и даже сейчас, под ливнем горячей воды, вдоль ее позвоночника растекся холод. Неуклюжий добродушный простак с плохим зрением – все обман. Лишь способ ближе подобраться к жертве.
Возникшие в ее воображении образы были очень четкими, приходили как будто бы извне. Скользкая кровь – сначала на его пальцах, потом разводами вокруг стока кухонной раковины. Он был хладнокровен? О да, он был очень хладнокровен. Он знал этих людей? Или видел их впервые? Он убивал по личным причинам? Или следуя приказу? О чем он думал до, во время и после? Он испытывал чувство вины, отвращение? Вряд ли. Иначе он не смог бы сохранить этот чистый, внушающий доверие взгляд. Он предпочитал холодное оружие или собственные руки. Стрельба не позволяет по-настоящему прочувствовать, что дело сделано.
Теперь Делоре боялась его. Немного. Совсем чуть-чуть. Следы его прикосновений, не поддающиеся воде, все еще оставались на ней, распространяя жгучие волны желания по истерзанному, саднящему телу.
Поэтому он не осуждает ее? Потому что знает, как это, когда ты… Убийца понимает убийцу. Делоре шумно задышала. Она не убийца. Никто не докажет обратного.
(Прикончив его, ты была так довольна собой. Ведь ты смогла отомстить ему с той же безжалостностью, с какой он оставил тебя.)
Делоре накрыла голову руками. Мокрые плотные волосы. Она никого не убивала. И ей не больно. Правда.
Селла сказала, палачи не плачут. Да. У них все слезы кончились.
Когда Делоре вышла из ванной, ее лицо было уже не бело-синим, а красным. Она высушила волосы феном, заглотила таблетки (всего-то три штуки) и, даже губ не накрасив, отправилась за Милли.
Ближе к ночи у нее поднялась температура. Делоре достала уже початую бутылку вина из холодильника и ушла в свою спальню, прижимая бутылку к животу нежно, как маленького звереныша. Пользуясь тем, что никто не гонит ее, Милли до трех часов ночи смотрела в гостиной телевизор и с почти истерическим оживлением заглатывала печенье, которое некому было отобрать.
А Делоре досталась беспокойная ночь. Лучше не становилось, а только еще хуже. Она довела общий счет таблеток до дюжины, запивая их вином. Она куталась в одеяло или сбрасывала его на пол; открывала и закрывала окно; выключала свет, потому что он жег ее усталые глаза, а затем снова щелкала по кнопке, испугавшись темноты. Ей было жарко, а затем вдруг становилось холодно, и ее лицо то краснело и увлажнялось от пота, то белело, как мел. Она пила вино прямо из горлышка бутылки, в чем было какое-то болезненное удовольствие. Ей хотелось быть сейчас где-нибудь, в каком-нибудь ужасном месте, с каким-нибудь ужасным татуированным мужчиной и делать ужасные вещи, которые совершенно не похожи на нее. Впрочем, ей было вполне ужасно и здесь.
После полуночи она направилась в кухню в надежде отыскать еще одну бутылку и в процессе поисков устроила настоящий разгром. До нее доносился смех Милли. «Наверное, по телевизору показывают что-то смешное, – подумала Делоре. – Или она тупо смеется просто так». Она вернулась в комнату.
В какой-то момент ей показалось, что она пьяна как никогда в жизни, но уже в следующий она обнаружила, что трезва как самое чистое стеклышко в мире – омерзительно чистое и тошнотворно прозрачное. Ей вспомнилась песенка, что некогда так раздражала ее, доносясь из каждого утюга в Льеде: «Сдохни, неудачник, сдохниии!» Сейчас эта песня звучала бы просто прекрасно.
