Совершенно нехарактерно для себя она не упомянула про черную ночную сорочку ни единой живой душе: это была ее тайна. Ну, не считая Полы, конечно. Сейчас она быстренько переоденется, побежит вниз в отдел дамского белья и… «Ой, нет, – спохватилась она, – не побегу, сперва лучше сходить за купальниками, не хочу никому попадаться на глаза со свертком из бельевого (оберточная бумага там отличалась по узору от бумаги в других отделах – вся в лентах и бантиках), а то вдруг кто-нибудь догадается, что у меня там, а не догадается, так спросит. Лучше сперва схожу за купальником».
В результате она слишком долго примеряла купальники, а потом вдруг ужасно проголодалась и подумала: «Кажется, и ночнушку купить, и поесть я уже не успеваю, завтра куплю». Вот так вот и вышло, что вечером последней пятницы перед Рождеством она вернулась домой со свертком из «Гудса», где лежала черная нейлоновая ночная сорочка с розовыми атласными ленточками, размера SSW.
Уже несколько недель кряду солнце палило безжалостно, температура неуклонно и неумолимо нарастала, и теперь каждая стена в этом огромном городе, каждая мостовая, каждая крыша пылали жаром. Люди передвигались сквозь пропитанную удушающими миазмами атмосферу медленно, точно сонные мухи, щурясь от нестерпимого солнца, погрузившись в безвольную апатию; все стремились как можно быстрее добраться до воды в любой доступной им форме – они влачились к пляжам, бассейнам, душам, на худой конец, и прятались там, пока адское солнце не сядет за горизонт и наступившая тьма не ляжет на их измученные органы чувств благотворным бальзамом. Вечером последней пятницы перед Рождеством Патти добралась до Рэндвика как раз к началу этого благословенного времени.
«Интересно, сколько у меня есть до прихода Фрэнка, – думала она, – он, верно, засидится за выпивкой, в пятницу-то, домой вернется часов в семь, не раньше, успею хорошенько отмокнуть». Сняв липнувшую к телу одежду, она отправилась в ванную и включила душ. Стоя под прохладными струями, она впала в то примитивное состояние, пропитанное невинной чувственностью безмыслие, какое навевает только пребывание в воде, и завернула кран лишь через добрых пятнадцать минут. Она вымыла голову, перманентные кудри отросли так, что уже почти не вились, и свисали теперь вялыми прядями вокруг ее маленького личика. Когда Патти вошла в спальню, взгляд ее упал на тайный сверток с новой сорочкой, и она вдруг подумала: «Вот что, примерю-ка прямо сейчас, взгляну, как на мне смотрится». Что и сделала.
Перед высоким, во весь рост, зеркалом на двери платяного шкафа она застыла довольно надолго, не в силах поверить в реальность увиденного. Бог ты мой, воскликнула она про себя: бог ты мой!
«Чтоб меня черт побрал, если я пойду сегодня в паб со всей компанией, – думал Фрэнк. – Снова слушать всю эту хренотень про детишек, так их и разэдак!» Тема окончательно потеряла берега: иные из его сослуживцев начали даже – да еще и почти не стесняясь! – вытаскивать фотокарточки отпрысков: «А вот моя Шерил – гляньте, какие кудряшки, а? Это у нее от меня…» Фрэнк, чтоб его черт побрал, не собирался это выслушивать, да еще в пабе! Так что сегодня он угрюмо буркнул: «Дела. До понедельника» – и, не задумываясь, отправился в паб с другой стороны Центрального вокзала, маленькую забегаловку, которую заприметил уже давно, подошел к стойке и заказал виски. «Сегодня виски мне – самое оно, – думал он, – самое что душа просит».
– Шотландского или австралийского? – спросила официантка.
Ну, совсем уж не стоит с ума сходить, подумал Фрэнк.
– Хватит с меня австралийского, – ответил он.
– И в самом деле, – отозвалась она, отмеривая ему австралийского.
Фрэнк, привычный к пиву, опрокинул стакан одним махом.
– Повтори!
Через некоторое время он вышел на улицу и кое-как добрел до трамвайной остановки. По этой линии ходил открытый трамвай, и Фрэнк всю дорогу слегка покачивался в парах виски и невыразимого страдания.
Интересно, думал он, что сегодня на ужин.
Патти стояла спиной к двери спальни и лишь смутно расслышала, как Фрэнк повернул ключ в двери. Это Фрэнк, подумала она, надо прикрыться, и распахнула платяной шкаф в поисках халата. Все еще непривычное отражение в просвечивающем черном нейлоне качнулось ей навстречу, а за спиной она вдруг увидела отражение стоящего в дверях спальни мужа.
– Что это ты тут делаешь? – спросил он.
– Просто… хотела халат накинуть, – ответила Патти.
– К постели оделась? – Фрэнк разглядел ее наряд. – Не рановато ли?
– Не то чтобы, – сказала Патти. – Просто ночнушка новая, вот и мерила. Сейчас сниму.
– Я сам сниму.
Он шагнул к Патти, отвернувшейся от шкафа и своего отражения, несколько секунд постоял перед ней, а потом очень осторожно взял ее за талию, ухватил обеими руками черные нейлоновые складки и потянул ночную рубашку вверх, через еще мокрую голову жены. Его дыхание пахло виски, но Патти ничего не сказала. Фрэнк отшвырнул сорочку в сторону и дотронулся до груди Патти. Легонько мотнул головой в сторону кровати, и Патти робко двинулась туда.
– Я, пожалуй, тоже разденусь, – сказал он.
