– Я думала, – несмело проговорила она, – что вы тоже из Венгрии, но вы так говорите о венграх, как будто сами не из них.
– Я?! – воскликнула Магда. – Я словенка!
Она мелодраматически подчеркнула голосом это слово и сделала страшные глаза.
– Впрочем, подозреваю, ты понятия не имеешь, что значит «словенка». – Она принялась причесываться.
– О, но я знаю, – сказала Лиза. – Словения – часть Югославии.
– Бог ты мой! – воскликнула Магда. – Да ты и правда гений, что знаешь. Ни одного австралийца еще не встречала, который бы слышал о таком месте.
– Мы проходили Балканы в школе, – объяснила Лиза, – среди причин Первой мировой войны, ну знаете, по новейшей истории. Очень много кто знает про Словению, уйма народа. И на экзамене один вопрос про это был, я на него отвечала.
– Ты потрясла меня до глубины души, – сказала Магда. – Правильно я отдала тебе свой пояс. Ты, значит, знаешь о существовании Словении. Что ж, возможно, как-нибудь я расскажу тебе о ней поподробнее, но не сейчас. Сейчас нам пора на прогулку, вокруг очень мило, тебе понравится. Только перед уходом покажемся еще разок этим венграм.
Они попрощались с мужчинами, и Лиза обрадовалась, услышав, как Руди повторяет свое приглашение:
– Так, значит, увидимся на вечеринке, которую Магда со Штефаном так мудро решили устроить в мою честь, там и договоримся о походе в картинную галерею, ладно? Буду ждать с нетерпением. Никогда не поздно начать развивать чувство юмора. Если мне выпадет честь представить вас картинной галерее Нового Южного Уэльса так, как она того заслуживает, значит, я прожил жизнь не зря.
Патти никак не прокомментировала странные переговоры Лизы с Магдой, хотя именно такого рода инциденты обычно и пробуждали в ней сарказм, и Фэй не могла не отметить, что в то субботнее утро Патти, как правило разговорчивая, была сама не своя. Ей не нашлось что поведать ни о Фрэнке, ни о том, чем они собирались заняться в выходные, и это устраивало Фэй, поскольку ей тоже было нечем поделиться, так что обе они сегодня работали в атмосфере непривычной сдержанности. Патти не было дела до того, что там, возможно, скрывает Фэй, а Фэй и не задумывалась, что занимает мысли безмолвной Патти.
Утро милосердно выдалось чуть прохладнее, веял свежий ветерок, и даже теперь, когда Патти вышла с работы, солнце грело скорее ласково, чем угнетающе. Она заскочила в свой трамвай с легким сердцем: даже субботняя утренняя смена в «Дамских коктейльных» не до конца стерла те диковинные ощущения, что со вчерашнего вечера владели ее телом и помыслами. Однако к этому приятному, даже интригующему чувству легкой потери себя, перехода в иную стихию, примешивались дурные предчувствия и холодок страха.
Никогда еще Фрэнк не был с ней таким, как минувшей ночью, даже в медовый месяц он таким не был; никогда прежде Патти не испытывала этих странных ощущений, никогда прежде не сидела в трамвае, чувствуя, что ей дозволили приобщиться к некой тайне – до того редкостной, что даже слов не придумано, чтобы ее выразить, и никто и никогда прежде не упоминал о существовании этой тайны, даже не намекал на нее; до того редкостной, что, верно, во всем мире ею владеют лишь она, Патти, да Фрэнк. И мысль о том, что этой тайной владеют лишь они, пугала, ведь никогда прежде у них не было никаких своих тайн, отдельных, только на двоих, и эта тайна напрочь изменила отношения между ними.
Патти не формулировала всего этого себе так подробно, но на каком-то уровне, судя по всему, осознавала достаточно отчетливо, так что перспектива снова увидеть Фрэнка одновременно и пугала, и восторгала ее. Фрэнка, бодрого и деятельного, Фрэнка, проснувшегося от глубокого сна, которым он спал утром, когда Патти уходила на работу. Что-то он скажет, что сделает? Это будет их первая встреча в новом мире общей тайны. Пока Патти шагала от трамвая до дома, у нее даже немного кружилась голова от желания, спаянного со страхом, и, открывая дверь, она чувствовала, как громко стучит у нее сердце.
Дом был окутан тишиной, в тех обстоятельствах казавшейся почти сверхъестественной, и на один жуткий миг Патти почудилось, будто Фрэнк вот-вот выпрыгнет из какого-нибудь угла, точно монстр. Но где же он был в этот томительный, этот знаменательный миг? Не мог же он, в самом деле, просто взять и уйти, не мог же сейчас, в такой томительный и знаменательный миг, бросить ее, дать ей вернуться в пустой дом, дом, где его нет, не мог же оставить ее в одиночестве переживать это диковинное чувство, это одинокое владение их общей тайной? Ну уж вряд ли! Патти заглянула в спальню, там ее встретила лишь смятая постель.
