Глеб понимал, что выбор действий у него небольшой. Либо нужно сделать так, чтобы Анна вспомнила о том, что было, либо заново добиться ее любви. Не только о себе он беспокоился. Харитон. Этот лысый ушастик казался ему посланцем инопланетного разума, которого по ошибке внедрили в такую смешную оболочку. Если они с Анной расстанутся, кот точно заболеет, потому что будет разрываться между мужской суровой дружбой (и полуспартанским существованием) и блаженной вседозволенностью.
Едва эмоции немного поулеглись, новоиспеченный ценитель искусства, снова вернулся к первому рисунку. Надо же, у него, видать, от ревности в мозгу помутнело.
Может это отец?! Глеб поставил портрет на спинку кресла и отошел на несколько шагов. Несмотря на коньячную амортизацию, определенно замедлившую мыслительную деятельность, в мозгу взорвалась картинка — Эмма прячет фотографии с комода в сумку. Несомненно, на той, что он успел увидеть, был этот человек!
Очередная загадка Анны. Теперь понятно, почему из всех возможных котов, она с помойки притащила именно сфинкса, такое же воплощение тайны, как и она сама.
У Анны со сном тоже не все удачно сложилось. Ворочаясь с боку на бок, она мучительно искала ответы на вопросы, которые толпой ждали аудиенции. И ни на каком из них остановиться не могла. Сможет ли она вернуться в балет? Как стать самостоятельной? И один, неотвязный — почему она сказала, что не любит? Ведь если кого-то и любить, то только его, своего защитника — не балетных же мальчиков?!
Он такой сильный, решительный. В его руках она чувствовала себя в безопасности. Неужели эти руки еще и ласкали ее?! А как? Девушка представила красивую ладонь с длинными пальцами…
«Анна Викторовна! Не пристало барышне размышлять об этом!» — Тетя Липа умела отравить редкие семейные встречи. Слава Богу, нашелся безумец, который посчитал счастьем увезти ее в Австралию. О чем это она? Если верить Глебу — наедине с собой она могла позволить называть его так — так она совсем не барышня. От этой мысли робкая стая бабочек вспорхнула в животе и, обласкав своими трепетными крылышками, метнулась в самый низ. Как это было? «А ты пойди и спроси, как это было», — неизвестно откуда появилась шальная мысль и тут же с официальным порицанием и тайным сожалением была изгнана. Перевернувшись не один десяток раз, она все-таки уснула.
Утром, чувствуя себя полностью разбитой, она поплелась в ванную, чтобы освежить тело и голову. Погруженная в размышления, не заметила, как почти натолкнулась на обнаженный торс Глеба.
Раздетый до пояса, он брился. Девушка замерла, как перед произведением искусства. Замерли и ее мысли. Она любовалась, даже не думая о том, что это нескромно. Широкие плечи заворачивали, хотелось пройтись по ним пальчиками и, прочертив дорожку по ложбинке позвоночника, охватить ладонями стройную талию. При каждом движении мускулы перекатывались под гладкой кожей, дразня своей энергией. Неизвестно, какие мысли пришли бы еще в голову Анне, но Глеб, почувствовав взгляд, обернулся. Глаза девушки еще хранили то неосознаваемое ею самой сияние, по которому можно безошибочно определить….степень заинтересованности.
— Сейчас я закончу, — Штольцев думал, что скажет это нейтрально, слегка снисходительно, как и полагается по отношению к опекаемым. Однако… что-то пошло не так. Вопреки железной воле и благим намерениям, голос его сел. В горле словно застрял комок ваты, который никак не хотел растворяться. Поэтому его сообщение о том, что ванная сейчас освободится, прозвучало как «Я хочу тебя!»
Наверное, Анна и не расслышала этих слов, так как ей хватило горячего взгляда Глеба и звука его низкого голоса, чтобы забыть стереть с лица однозначно читаемое выражение.
Небольшое, почти замкнутое пространство словно наэлектризовалось. Казалось, одна искорка и произойдет взрыв. Не желая размышлять обо всех «почему нет», боясь упустить эти судьбоносные мгновения, мужчина решил действовать. Развернувшись к Анне всем корпусом, не отводя взгляда, горящего желанием, стащил с крючка полотенце. Не глядя, вытер пену, не всю, второпях оставляя кое-где клочки, будто от бороды Деда Мороза, и подошел вплотную к застывшей в волнении девушке.
Гулкий стук одного сердца отозвался отчетливым эхом в другом. Воздух словно накалился и, обжигая, уже не мог плавно и естественно входить в легкие. И чтобы их не разорвало, единственным выходом мог стать только поцелуй, спасительное слияние губ и одно дыхание на двоих.
Внезапно из кухни донеслось шипение, в этой звенящей атмосфере, показавшееся оглушительным, и следом, как ядовитый газ, отравивший волшебство, потянуло горелым кофе.
Анна вздрогнула.
— Ой, у вас, кажется, молоко убежало, — брякнула она — совсем некстати прилетело из далекого детства приветом от Карлсона. И пятясь, девушка ретировалась на кухню, так как совершенно растерялась.
Глеб, ругая почем зря свой утренний ритуал, с великой досадой собрался вернуться к прерванному процессу. Однако не успел он снова нанести пену, как услышал стук, легкий вскрик и отчаянное «мяу» Харитона.
