— Аня, Анечка, где ты?! Ты совершила опрометчивый поступок. Ну, зачем ты сбежала из клиники? Ты же знаешь о своей проблеме?! Климат Италии для тебя идеален. А в Москве полгода зима. Тебе будет тяжело привыкать. Я поклялся Виктору Ивановичу оберегать тебя, и, получается, я клятвопреступник. Девочка моя, ты же обещала папе меня слушаться во всем! Я сейчас за тобой приеду. Ты же у господина Штольцева остановилась? — голос Кирилла звучал заботливо, убаюкивающе. Сердце Анны забилось сильнее. Да, Кирилл занимался всеми вопросами — от найма прислуги до ведения дел фирмы. Он решал все. Одно слово — и он заберет ее от этих недочеловеков, спасет ей жизнь и разум. Как же ей хотелось жить! Рисовать портреты. Прогуливаться по набережной. Вернуться к прежней беззаботной жизни. Жизни, где все происходило словно по волшебству, без ее участия. Да, именно по волшебству. А волшебство в сказке, то есть нереальности. И вкус жизни, саму жизнь она узнала только с Глебом. Он вся Вселенная. Ее мужчина, настоящий, пробудивший ее от кукольного существования, теперь в смертельной опасности. Душа Анны разрывалась на части. Сердце леденело от мысли, что ей предстоит пережить, и ей хотелось истерично закричать: «Да, да, Кирилл!!! Забери меня отсюда!» Но это значило погубить любимого человека. Не оставить шансов. А так тлел огонек надежды на то, что его найдут друзья раньше, чем она погибнет. Или ей удастся как-то пообещать свое наследство в обмен на их жизни. И словно подписывая себе смертный приговор, Анна твердо ответила:
— Нет, Кирилл! У меня все хорошо. Никуда меня не нужно забирать.
Она хотела нажать отбой, чтобы желание жить не пересилило ее решения, однако оборвать нить спасения было непросто. И можно протянуть время. Ее конвоиры не останавливали.
— Я не хочу тебя огорчать, ведь ты к нему привязалась, иначе я бы уже в порошок его стер. Он не считается с твоим здоровьем, твоим благом! Или ты ему ничего не рассказывала?!
Анна закрыла глаза. Слезы непроизвольно потекли по щекам.
— Хорошая моя! — неслось из трубки.
Она отключила связь и, резко размахнувшись, зашвырнула телефон в еще не облагороженные дебри. Наверно, последний поступок в жизни, который зависел от ее воли…
— Ну вот, детка, ты и открыла портал в ад! Поехали!
Анна покорно пошла по еще не обустроенной дорожке, уже не сдерживая слезы. Они катились по ее щекам, словно торопясь вылиться сейчас, а не в момент страшных испытаний. Но по мере приближения к машине ручейки становились все меньше и меньше, и вскоре ее глаза стали сухими. Казалось, что их осушила ненависть. Боли в ее жизни было достаточно, не сломается она и теперь. И если ее не убьют, она отомстит за все. Анна представила, как она направляет пистолет прямо в сердце тому, кто сейчас мерзко смеется, и как наглость пополам с тупостью, вечной маской прилипшие к лицу, сменяется животным страхом. Они заплатят за все! Эти мысли придали ей решимости. Нельзя сдаваться. «Ты же боец!», — слова любимого мужчины, попавшего в беду, набатом стучали в ушах.
Анна распрямила спину — при любом раскладе — надежда есть всегда.
Их будут искать — и лучшие сыщики из конторы Глеба, и вся полиция Москвы под руководством Рогозина. Она будет торговаться. Изобразит безумие. Попробует кого-нибудь подкупить. Какой — то выход должен быть!!!
Сердце ее перестало биться, как сумасшедшее, вошло в привычный ритм и, возможно, даже снизило обороты.
Анна полностью ушла в свои беспорядочно мятущиеся мысли, и не заметила, как они подъехали к какому — то явно не жилому дому, очевидно, обреченному на снос. Он обнесен был забором, который, однако, не являлся препятствием для «местных», к которым и относились преступники, сопровождавшие Анну.
— Пока твои апартаменты будут здесь. Простите — извините, люксов здесь нет, только коммуналка.
Это, действительно, была коммуналка — в том плане, что в некоторых обшарпанных квартирах, не имевших дверей, кишели люди.
Анна с ужасом украдкой разглядывала их. Старухи, цыганки, дети делили какие-то вещи. Несколько особей мужского пола без претензий на человеческий облик, находились в состоянии «Ты меня уважаешь?» Хотя, похоже, для них понятие уважения к себе уже даже в состоянии подпития было не актуально. Они резались в карты, или скорей просто по инерции ими обменивались, наслаждаясь процессом.
В длинном коридоре валялись какие-то тюки, свертки; пирамиды из нагроможденных друг на друга ящиков грозили рухнуть и погрести под собой неосторожных жильцов.
И над всем этим царил дух отчаянной безысходности, тлетворности и порока.
— Нюрка! Тут с вами принцесса побудет. Приставь мальца какого-нибудь, чтоб не сбежала, — скомандовал лысый.
Нюрка, женщина неопределенного возраста, поймала первого попавшегося под руку мальчишку лет десяти.
— Смотри, с этой шалавы глаз не спускай, а не то с тебя шкуру спущу! Усёк!
