– Идите за мной, – чуть поколебавшись, негромко приказала она и немедленно зашагала в сторону палаток, придерживая за отвороты халат. Ее походка была неожиданно настолько стремительной, что полы развевались, словно на ветру, обнажая икры полных ног, туго обтянутые голенищами. – Стойте здесь, – вновь приказала она и вошла в одну из палаток, резко откинув полог. Вышла девушка буквально через несколько секунд, держа перед собой фонарь «Летучая мышь».
В его мутном желтом свете Григорий наконец-то смог во всех подробностях разглядеть лицо девушки. Оно было не сказать что красивое, но довольно симпатичное, очень схожее с куклой матрешкой.
На округлом лице близко друг к другу располагались огромные серые глаза, до того выразительные, что создавалось ощущение, что они жили сами по себе; вздернутый аккуратный носик смотрелся так мило, что у Григория прямо зачесались руки в шутку легонько щелкнуть по нему; пухлые, чуть вывернутые губы, очевидно жадные до настоящей искренней любви, и особенная изюминка, которая всегда в девчонках нравилась Гришке: две замечательные ямочки на щеках. Но окончательно добило парня не это, а ее груди внушительных размеров, не умещающиеся под тесной гимнастеркой, что особенно подчеркивала ее высокая талия, крепко перепоясанная кожаным ремнем.
Глядя на ее выдающуюся грудь, Григорий невольно сглотнул выступившую слюну. Это вышло настолько неприлично громко, что он от смущения поспешно предложил охрипшим голосом, отвлекая ее внимание:
– Давайте я фонарь помогу нести!
Девушка молча отвела его руку, продолжая все так же целенаправленно идти в сторону мрачно чернеющих деревьев, росших по краю опушки, за которыми виднелись еще палатки. Когда они немного углубились в лес, она остановилась возле невысокого, как вначале Григорию показалось – серого холма.
– Здесь твой земляк, – глухо сказала девушка, осторожно откинула угол грязной зеленой медицинской клеенки и, всхлипнув, тотчас зажала ладонью рот.
Увидев в дрожащем свете фонаря трупы красноармейцев, сваленные в три яруса прямо на сырую землю, под которыми уже образовалась довольно приличная лужа красного цвета то ли воды, то ли крови, Григорий от неожиданности вздрогнул. Мертвые бойцы были одеты кто в рваные окровавленные кальсоны, кто в одну исподнюю рубаху, кто валялся совсем голый, должно быть, сразу доставленный сюда с операционного стола.
Славика Григорий узнал сразу. Он лежал во втором ярусе с самого краю, придавленный сверху жилистым красноармейцем с оторванными ногами и руками. Запрокинутая голова парня покоилась на груди молоденького бойца с исковерканным осколком снаряда боком, из грудной клетки парня торчала селезенка, покрытая зеленой слизью. Откинутая рука у Славика свисала в сторону, касаясь пальцами руки другого красноармейца, словно они прощались перед смертью.
Широко открытые глаза земляка, уже подернутые пленкой, в которых колебался желтый огонек фонаря, смотрели перед собой удивленно и недоумевающе, как если бы Славик перед смертью еще надеялся выжить, но уже понимал, что «костлявая» стоит у его изголовья, и вопрошал невидимого собеседника, а может быть, и самого Бога – за что? Он ведь и пожить-то на белом свете толком не успел.
Григорию же казалось, что его фронтовой друг смотрит прямо ему в душу, отчего на сердце было невыносимо больно. Не отводя взгляда от все еще красивого, юного лица, пока еще не отмеченного тленом, он присел на корточки, не стесняясь девушки, заплакал, хоть и успел уже повидать на войне всякое. Но эта нелепая быстрая смерть, по мнению Гришки, была самая несправедливая.
– Слышь, танкист. – Фельдшер осторожно тронула его плечо, тихо попросила: – Не надо плакать. Ему слезами уже не поможешь.
– Григорий, – не оборачиваясь, вполголоса ответил Гришка.
– Полина, – все так же тихо ответила девушка, догадавшись, что парень назвал свое имя, и присела на корточки рядом. – Мы уже ничем не могли ему помочь. Рана оказалась слишком тяжелой.
– Это был его первый бой, – сказал Гришка таким жалобным голосом, что Полина от нахлынувших чувств к незнакомому, на вид мужественному парню непроизвольно обняла его за плечи, как самого родного человека. Гришка ее порыва не заметил, сидел все так же, не шелохнувшись, продолжая страдальчески рассказывать: – Он, наверное, и фашиста ни одного не успел укокошить. Получается, человек свою жизнь напрасно прожил? Где же справедливость? А мать, небось, ждет от него письма, надеется, что он живой и в конце войны вернется домой с победой.
– Нет, Гриша, – не согласилась Полина, невольно прижимаясь к нему горячим боком, – не напрасно твой друг прожил. Не может такого быть, все равно в этом есть какой-то тайный, а может, и явный смысл, которого мы с тобой не знаем. Все-таки какую-то частицу он на алтарь победы точно принес. Даже если не убил ни одного фашиста. Не могли все эти люди просто так погибнуть, не могли. И тебе меня не переубедить.
