В лесу было сумрачно и необычно тихо для войны. В сырых низинах, захламленных старым буреломом, стоял удушливый запах прели, временами переходящий в смолянистый запах хвои в тех местах, где Григорию приходилось идти среди сосен, упиравшихся вершинами в низкое небо с плывущими в нем темными лохматыми облаками, красиво подсвеченными по краям светло-голубым, как будто неживым холодным светом. Круглая далекая луна с каждой минутой тускнела, – намечался рассвет.
Григорий шел неторопливым, но размеренным шагом, в который раз мысленно переживая события сегодняшней ночи. Перепрыгнув в небольшой лощинке узкий стремительный ручей, весело бегущий среди нависших над ним подмытых берегов, опутанных прошлогодними отжившими свое травами, Григорий вдруг заметил на пригорке одинокую березу. Она росла посреди опушки, окруженная лугом, раскинувшимся от нее по сторонам шагов на тридцать, где уже прорастала новая трава с вкраплениями диких распускавшихся ромашек и колокольчиков.
Неведомая сила заставила Григория подойти к березе. Он нежно погладил шершавую кору, чувствуя, как на душе вдруг стало необыкновенно хорошо и умиротворенно, словно за полтора года войны он неожиданно встретился со своей матерью. Эта нечаянная встреча со старой милой сердцу березой, которая в другой раз прошла бы незамеченной, выжала у него невольную скупую слезу.
«Вот разве заплакал бы я в мирное время от того, что погладил какую-то березу, можно сказать, бессловесное дерево, какие произрастают в нашем селе повсюду, как обыкновенный сорняк, – подумал, несказанно удивляясь себе, Гришка, прислонился к березе спиной, охватив руками позади себя ствол. – Хотя чего там хитрить, – признался тотчас он себе. – Всему виной эта прекрасная девушка. Еще сегодня я ее не знал, а теперь мне и жизнь без нее как будто не мила. Неужели так бывает?»
При воспоминании о Полине Григорий не смог сдержать счастливой улыбки, которая помимо воли возникла на его обветренном, с воспаленными от недосыпа глазами лице. Если бы кто в эту минуту увидел Григория со стороны, он обязательно решил, что парень тронулся умом: настолько глупо выглядела его сияющая непонятно от чего физиономия, перепачканная грязью настолько, что виднелись лишь белки усталых глаз да влажно блестевшие белые молодые зубы.
В душе у Гришки сегодня все перемешалось: тут были и смерть и похороны земляка, который за короткую встречу перед первым и последним для него боем стал практически нареченным братом, и знакомство с фельдшерицей, о существовании которой до этого дня он даже не подозревал. И теперь для парня все сложилось так, что сразу и не поймешь, на чьей стороне перевес: то ему казалось, что безмерная скорбь по Славику полностью им овладевала, то его сердце вдруг без остатка заполняла любовь к Полине, отчего на душе становилось необыкновенно легко и радостно.
«Как такое вообще возможно? – ломал он голову и не мог никак разобраться в своих чувствах. – Вот незадача!»
Григорий еще не знал, что молодости свойственно мироощущение жизни, а вовсе не смерти: смерть – удел старых и немощных людей. Молодости не было никакого дела до его переживаний, и в конце концов Гришка принял единственно верное решение: смерть есть смерть, и тут ничего не поделаешь, а любовь есть продолжение жизни, и она никаким законам не подчиняется. И стыдиться здесь нечего. Жизнь продолжается, несмотря на то, что идет страшная разрушительная война. Война есть война, и ему еще много придется терять друзей, как бы это ни было больно.
Остальной путь до расположения полка Григорий проделал настолько незаметно быстро, что сам был поражен своим способностям: за все это время он даже ни разу не перешел на бег, в отличие от тех нескольких часов, которые он потратил, чтобы добраться до санчасти.
«Матушка верно говорила: «Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь», – разгорячась, подумал Григорий, и тут вдруг его окликнули:
– Гришка, ты, что ли, черт полуночный?
– Я, – обрадованно отозвался Григорий: за ночь на него свалилось столько всего, что захотелось с кем-нибудь отвести душу, и Ванька Затулин, которому, по всему видно, тоже не спалось, сейчас подвернулся как нельзя кстати.
– Откуда чешешь? – спросил, подходя, Ванька, механик-водитель из их взвода, и в сумеречном свете протянул руку, держа в другой руке блокнот с «химическим» карандашом.
– Из госпиталя, – ответил Григорий и протяжно вздохнул. – Земляка своего хоронил, Славку, убили его вчера. Совсем еще пацан, один он был у родителей, вот теперь матка будет по нему с ума сходить.
– А что ты хотел, Гриша, – совсем не удивившись словам парня, сказал Ванька, – сейчас каждый день кого-нибудь убивают. Война, тут без жертв никак не обойтись.
– Да знаю я, – поморщился Григорий, опять протяжно вздохнул, по-детски трогательно улыбаясь, и вдруг признался: – А я, Ванька, кажется, влюбился.
