Григорий сидел, затаившись, словно церковная мышь, притворно вжав голову в плечи и не дыша. Когда лейтенант, выпустив пар, замолчал, Гришка покосился на Леньку и подмигнул ему, чуть заметно дернув веком, тая в уголках губ снисходительную улыбку. Только он просчитался, надеясь, что Дробышев не заметит его безобидного жеста, и сейчас же получил грубый толчок сапогом в левую лопатку.
– Михайлов, – прохрипел позади донельзя востроглазый командир, – подмигивать будешь своей бабе, когда заведешь ее. Тоже мне умник выискался.
– Так точно, товарищ лейтенант! – дурашливо воскликнул Григорий, запрокинув голову, стараясь заглянуть в боевое отделение башни. – Буду подмигивать своей бабе, когда заведу ее!
Ленька прыснул в кулак, затем мигом сделал серьезное лицо и приник к пулемету, всем своим видом показывая, что он находится на боевом посту и никакого отношения к происходящему не имеет.
– Раздолбаи! – прохрипел Дробышев, сокрушенно покачал головой и вновь принялся сосредоточенно наблюдать в командирскую панораму, равномерно вращая верньер, оглядывая прилегающую местность. И лишь один заряжающий Ведясов видел, что у командира на вечно хмуром лице застыло одобрительное выражение.
«Хороший все-таки у нас лейтенант, с понятием, – с удовольствием подумал Илькут, сбоку поглядывая на темное, чуть подсиненное от долгого соприкосновения с въевшемся углем лицо бывшего шахтера, а ныне командира танка. – Мы как одна семья, все поровну, и беды, и радости. А если Петя и закричит на нас сгоряча, то это, без всяких сомнений, верное дело, обижаться тут нечего, все правильно, он командир, и ему виднее. Иначе с нашим братом нельзя, совсем обнаглеем».
Прошло не больше трех минут с момента первого разорвавшегося на высоте снаряда и с того момента, когда Гришка из-за своего безрассудного поступка едва не погиб, а вокруг уже рвались снаряды настолько часто, что звуки от их разрывов слились в один непрекращающийся гул. Снаряды рвались то справа, то слева, выворачивая, взметая в теплый прогретый солнцем и горячий от сгоревшего пороха воздух тонны земли, оставляя на месте падения смертоносных зарядов глубокие воронки.
Скоро небо заволокло едкой пылью, поднятой огромной разрушительной силы взрывами. Дневное светило, еще недавно такое ясное, располагающее к безделью, заслонили серые и черные облака из дыма и копоти, превратив его в мутный безжизненный диск, который, казалось, стремительно скользил сквозь непроглядный смог, как бы стараясь убежать от непредсказуемых действий обезумевших людей. Но усилия улыбчивого с утра солнца, лик которого за несколько минут основательно помрачнел, были тщетны, ибо в огромном, бескрайнем небе не нашлось ему места тихого и спокойного, потому что фронт растянулся на тысячи километров и везде творилось нечто невообразимо ужасное.
Далеко на горизонте Григорий увидел густую пыль, поднятую гусеницами тяжелых танков противника. Бронированных чудовищ, которых фашисты окрестили грозным звериным именем «Тигр», он мог легко определить даже на таком расстоянии по их своеобразному силуэту. Танки шли походной колонной, он насчитал шестнадцать машин. Через минуту «хищники» спустились в лог, а когда опять появились в поле зрения, они уже были развернуты в боевой порядок. За танками бежали автоматчики в серых шинелях.
Вооружение «Тигров» позволяло вести им бой на дистанции более двух тысяч метров, и в основном они предназначались для истребления танков противника. Поэтому как только они вышли на исходные позиции, так сразу же открыли беглый огонь из всех пушек, не видя замаскированные танки, а просто для того, чтобы нагнать на советские экипажи, затаившиеся до поры до времени в укрытии, побольше страху.
– А вот шиш вам удастся сломить наш моральный дух, – пробормотал, обращаясь к немецким танкистам, Гришка, устремив немигающий взгляд прямо перед собой, мысленным взором представляя их наглые ухмыляющиеся лица в пилотках набекрень. «Веселитесь, веселитесь, – зло рассуждал он далее про себя, – а только скоро вам плакать придется. Вот тогда посмотрим на ваши фашистские рожи». – И с пренебрежительной ухмылкой, свойственной ему во время надвигавшейся опасности, насмешливо сказал в переговорное устройство: – Командир, по наши души прибыло зверье.
– Ничего, Гриша, – ответил с невозмутимым спокойствием лейтенант Дробышев, – справимся. Подумаешь, зверь какой – тигр. Подпустим поближе и быстренько им сафари устроим.
– Парни, я и сам такого же мнения, – влез в разговор Илькут, которому почему-то особенно нравилось смотреть, как стреляла пушка, и после выстрела вдыхать запах пороховых газов, хотя вроде бы и охотником он никогда не был, а трудился в колхозе простым полеводом: видно, война очень сильно меняет характеры людей. – Работенка нам предстоит знатная. Нутром вот чувствую, что парочку этих самых усатых-полосатых мы сегодня прямиком отправим в ад.
