– Ну, у тебя, Михайлов, и фантазия разыгралась, – изумился его несвоевременным размышлениям лейтенант и сокрушенно покачал головой, давая понять, что Гришка в этом вопросе не прав. – Тут я с тобой в корне не согласный. Первое, – он с хрустом загнул большим пальцем правой руки левый искривленный мизинец, который когда-то давно сломал в забое, – союзнички второй фронт откроют только в том случае, когда удостоверятся, что Красная армия разобьет фашистов и без их помощи. Второе, – он загнул безымянный палец, – Гитлер сам, по своей дурости не капитулирует, потому что он о себе возомнил черт-те что, как будто он пуп земли, а он всего-навсего подонок, который использует в своих целях свой народ как пушечное мясо. Третье, и самое главное, – он с силой загнул средний палец и, продолжая его крепко прижимать к загрубевшей широкой ладони, потряс рукой, очевидно, для большей достоверности, – вот возьмем Берлин, а еще лучше Рейхстаг, тут и войне конец. К тому времени, может, и нас с тобой не будет. Тут уж как сложится… А Гитлера Сталин даст команду возить по всей нашей социалистической стране в железной клетке и показывать его на потеху всему нашему трудовому народу, как кровопийцу и дикого зверя. А может даже, чему я, Гришка, буду сильно рад, будут этого гада возить и по всему миру, чтобы все правители знали, что с ними будет, если они вдруг опять затеют кровопролитную войну с Советским Союзом, руководимым нашим великим вождем – товарищем Иосифом Виссарионовичем Сталиным. Так что пока мы не дойдем с боями до Берлина и не возьмем в плен Гитлера в его берлоге, ты, Михайлов, брось эти вредные для красного бойца свои фантастические измышления. Уяснил?
– Так точно! – ответил тогда Гришка, в душе сожалея, что в таком случае мирная жизнь, по всему видно, наступит ой как нескоро.
Вот и сейчас, словно в подтверждение истинности сказанных слов лейтенанта Дробышева, вдруг со стороны вражеских позиций раздался нарастающий свист, и через пару секунд в каких-то полусотнях метров от танка разорвался снаряд, выпущенный из дальнобойного орудия. Тотчас вверх взметнулся фонтан черной земли, прорезанный оранжевой огненной молнией, разбрызгивая вокруг комья вывороченного суглинка и дерна.
Соловей, одновременно с взрывом, умолк, очевидно, испугавшись грохота, и улетел, но могло быть и так, что его невесомое тельце безжалостно разорвало на тысячи невидимых глазу частиц. И только жаворонок продолжал петь в небесной вышине, где все так же дул теплый ветерок, и стояла зыбкая, ничем не нарушаемая тишина.
Григорий потянулся прикрыть люк, как неожиданно сверху на насыпь бруствера прямо перед ним сверху свалилась невзрачная серенькая птичка. Это был соловей, который всего лишь несколько секунд назад голосисто выводил трели в боярышнике. Теперь его крошечный смятый взрывной волной трупик валялся на песке, из открытого, должно быть, в исполнении последнего виртуозного коленца клювика выступила капелька крови.
Заметив, что птичка едва приметно трепыхнула крылышками, Гришка с возгласом: «Соловей!» – вскочил с металлического сиденья, пытаясь выбраться наружу, чтобы взять птицу.
– Назад! – заорал Ленька, яростно перекосив всегда милое интеллигентное лицо, цепко ухватил тонкими пальцами за комбинезон на спине Гришки и с силой втянул механика-водителя в танк. – Дурак, безмозглый! – крикнул он в лицо товарищу, чуть не заплакав от досады, переживая из-за его необдуманной выходки. – Из-за птицы погибнуть, глупее поступка и придумать нельзя.
Только он так произнес, как буквально перед бруствером разорвался очередной снаряд, земля вздыбилась плотной стеной, словно вдруг накатила крутая волна, и кто-то ненавистный с силой бросил в люк горсть сырого тяжелого песка, а по броне снаружи звонко ударил крупный осколок. Гришка едва успел прикрыть глаза, как по лицу хлестнуло твердыми, как железо, песчинками, щеки вмиг больно ожгло. Вытирая рукавом посеченное лицо, которое стало прямо на глазах у Леньки напитываться в местах царапин кровью, Гришка, чувствуя за собой вину за неоправданный риск, благодарно произнес:
– Спасибо, братка.
С Леньки к этому моменту схлынул внезапный порыв гнева, и он уже более спокойным голосом ответил:
– Больше так никогда не делай… дуралей. – И мягко улыбнувшись, как бы извиняясь за свою недавнюю несдержанную вспышку, добавил: – Ты нам живой нужен.
– Мать вашу! – в бешенстве заорал Дробышев, который во время короткой стычки между членами экипажа был занят тем, что сосредоточенно наблюдал в перископ за полем боя, и лишь теперь мог дать выход своему гневу. Обуреваемый справедливой яростью, он так громко принялся кричать матом на механика-водителя и радиста-стрелка, что через минуту сорвал голос. Ужасно хрипя, бросил еще несколько крепких нелицеприятных слов в их адрес и со свистом засопел, раздраженно, всей грудью вдыхая воздух, как будто ему вдруг стало его не хватать.
