– Вот тебе на! – воскликнул Ванька, в этот раз уже по-настоящему пораженный словами друга, которые услышать от него никак не ожидал, тем более после слов о смерти его земляка. – А разве не ты говорил, что влюбляться на фронте последнее дело? «Сейчас главное победить фашистов, – донельзя коверкая слова, передразнил его Ванька. – Не пристало комсомольцам думать в столь грозное время о какой-то там любви».
Улыбаясь вымученной улыбкой, Григорий едва слышно произнес:
– Тут любовь между нами вспыхнула настоящая, а не понарошку.
– Вы только посмотрите на этого мученика любви, – с пафосом обратился Ванька к отсутствующим при разговоре зрителям, – как он сейчас запел, прямо курский соловей, да и только. – И, не сводя с его растерянного лица своих черных глаз, с таившейся в их сумеречной глубине скрытой хитринкой, отчетливо разделяя слова, медленно и поучительно выговорил: – Вот и не надо, Гришенька, на этот счет никогда зарекаться.
Видя, что от его слов парень совсем сник, даже ростом как будто стал ниже, что вообще-то его неунывающему характеру было не свойственно, Ванька Затулин неожиданно широко размахнулся, с чувством ударил приятеля по плечу.
– А если серьезно, Гриша, – сказал он, широко улыбаясь во весь свой щербатый рот, беззастенчиво выказывая два недостающих впереди зуба, которые нечаянно сам и выбил монтировкой, когда поправлял у танка гусеницу, – то я за тебя очень рад. Это так прекрасно! Это вообще так здорово, что у меня слов для этого подходящих не находится, чтобы тебе выразить свое почтение. Лучше я тебе стихи напишу, а ты потом их прочитаешь своей любимой девушке. Девки любят стихи о любви, скажешь ей, что сам написал. Кстати, кто она, если не секрет?
– Да какой тут может быть секрет, тем более от тебя, вражина ты этакая. Ох и напужал ты меня своими нравоученьями. Никогда я еще столько не терпел унижения, как сегодня от тебя, – торопливо заговорил Григорий, сбиваясь, слегка заикаясь от счастья, что Ванька его поддержал в столь щекотливом и довольно серьезном вопросе, как любовь. У него даже лицо просветлело, и не так сильно стала заметна на ней подсохшая грязь. – А вот обманывать любимую девушку, нехорошо, ой, как нехорошо, друг ты мой ситный, поэт рязанский.
– Согласен, переборщил, – не стал спорить Ванька и покаянно склонил голову, недовольно пробурчав из-под нарочито обиженно насупленных бровей: – А только все равно ты скрыл ее имя, Гришенька, свет Андреевич.
– Полина, – нежно, с необычайно ласковой интонацией в голосе произнес Григорий и улыбнулся такой искренней счастливой улыбкой, что Ванька, взглянув на него с удивлением, лишь завистливо вздохнул.
Чистое, умытое дождем солнце медленно поднялось на востоке, сияя живительными теплыми лучами. И тотчас в дальнем лесу размеренно и радостно закуковала кукушка, суля кому-то долгую и, надо думать, беспечную жизнь. На сочной изумрудной травинке заблестела роса мелкими жемчужинами, где-то рядом в кустах боярышника заливисто запел соловей, а с пронзительно-голубого, без единого облачка неба полилась нежная песнь жаворонка.
Григорий сидел на своем водительском месте, с улыбкой наблюдая в открытый люк за всей этой красотой, прислушиваясь к живым звукам окружающей природы. Ну чем не мирная жизнь!
В такие минуты Гришка, безмерно уставший от войны, несмотря на свои юные годы, – а чего уж тогда говорить о пожилых людях, которые за свою жизнь успели пережить и империалистическую войну, и революцию, и гражданскую, – всегда думал об одном: вот поступит вдруг команда, что война по какой-либо уважительной причине закончилась, (например, союзники наконец-то открыли второй фронт, и Гитлер, понимая, что сопротивляться бесполезно и победа ему не светит, сразу наложил в штаны и капитулировал), и можно теперь всем красноармейцам и гражданским с чистой совестью расходиться по домам, налаживать у себя в деревне новую мирную жизнь, еще лучше, чем была до этой проклятой войны.
Такие навязчивые мысли постоянно его преследовали, когда он видел мирную жизнь во всех ее проявлениях: в селеньях, где еще не успели побывать фашисты; в полях, где колосилась, наливаясь тугими зернами, пшеница, обещая богатый урожай; на берегу неизвестной речушки, где терпеливо ловили пескарей загорелые до черноты белобрысые мальчишки, или даже вот в таких неприметных деталях, как пение соловья или жаворонка.
Однажды, не выдержав очередного наплыва мыслей, он поделился своими соображениями с Петром Дробышевым, с человеком, который в силу возраста повидал в жизни всякое, по крайней мере, знал побольше самого Гришки, потому что слушал политинформацию и не зря был поставлен к ним командиром танка. А танк – это не игрушка, а боевая машина.
