Григорий еще с учебки усвоил, что зарытый в землю танк при удачном расположении и мастерстве наводчика в одиночку может потягаться с тремя-пятью танками противника, которые находятся на открытой местности, и охотно поддержал своего заряжающего.
– Верное слово гуторишь, товарищ сержант, – вполне серьезно, хоть и с долей шутки сказал он. – Каждое лыко в строку!
– Не сглазьте, дьяволы, – буркнул в ларингофон Ленька, продолжая наблюдать в оптический прицел пулемета за приближающимися танками, которые шли еще не так ходко, чтобы не отстала пехота. – Цыплят по осени считают.
Григорий мигом повернул в его сторону лицо, изумленно приподняв правую бровь, как будто впервые видел стрелка-радиста.
– Леня, – обратился он к товарищу с такой нарочитой ласковостью, что Бражников, довольно хорошо изучивший за время совместных боевых походов характер Гришки, сразу заподозрил в его словах скрытое ехидство, которое он через секунду-две обрушит на его голову. И конечно, в своих предположениях он не ошибся, потому что дальше Григорий выдал такое, что, несмотря на взрывы снаружи и грозившую им каждую минуту опасность, Ленька рассмеялся до слез. Это надо же было сказать далее такую глупость: —…о каких цыплятах ты можешь вести речь, что ты можешь понимать в птицеводстве, если всю жизнь прожил в городе? Ты можешь знать только, сколько стоит мороженое где-нибудь у вас в Москве в районе трех вокзалов.
– Дурень, – отсмеявшись, вытерев глаза большим и указательным пальцами, ответил Ленька и ткнул мокрым от слез указательным пальцем приятеля в лоб, – я хоть и городской житель, а каникулы всегда проводил у бабушки в деревне. – И уже сам с ехидством осведомился: – Что, братка, выкусил? А вот мороженое я, между прочим, совсем не помню, сколько стоило, потому что практически его не покупал, не привык я к сладостям.
Они переглянулись и так громко захохотали, что их услышали даже в боевом отделении, хоть в этот момент вблизи танка так шандарахнуло, что от взрывной волны машину качнуло, и слышно стало, как сверху на броню тяжело посыпалась земля вперемешку с кусками железа.
– Отставить веселье! – грозно рявкнул в ларингофон Дробышев. – Танки на подходе, смотреть в оба!
Григорий увидел в приоткрытый люк, как «Тигры», преодолев половину пути, стали набирать скорость, продолжая все так же палить из пушек. Снаряды ложились уже намного точнее, время от времени накрывая линию обороны, где затаились пехотинцы капитана Жилкина.
В один из таких взрывов он отчетливо услышал слева, в каких-то нескольких метрах от танка, пронзительный душераздирающий крик, судя по голосу, молодого бойца. Он держался на одной высокой ноте где-то с минуту, а потом так же резко, как и начался, стих, отчего Григорий сделал вывод, что крик был предсмертный, потому и полный ужаса от сознания человеком своей обреченности.
По спине у Гришки пробежал холодок, а у впечатлительного Леньки он заметил на коже его по-девичьи длинных кистей рук густую сыпь мелких пупырышек.
– Сволочи, – зло пробормотал Ленька побледневшими губами и так сильно сжал ручку пулемета, что его тонкие музыкальные пальцы, заметно посинев, стали похожи на руки утопленника.
«Живой покойник», – почему-то некстати подумал Гришка, отчего на душе у него стало еще тягостнее, прямо невыносимо. – Скорее в бой, что ли, – пробормотал он, пристально глядя на приближавшиеся танки, следом за которыми бежали густые цепи автоматчиков.
Заметив, что один из танков с ходу вломился в кусты низкорослой сирени и, не сбавляя скорости, упорно продвигается напрямую через кустарник, подминая, перемешивая гусеницами поросль, Гришка напрягся; от нервного перенапряжения у него даже задрожали кончики пальцев, как у ветхого старика. Через мгновение то самое и случилось, чего Гришка, как опытный механик-водитель, желал всем своим существом, зная по опыту, но больше из детства, что обычно в таких местах практически всегда находится овраг, скрытый кустами. Пускай он бывает и не таким глубоким, чтобы в нем застрять мощному танку, но достаточный для того, чтобы танк не смог с ходу проскочить овраг, и на какое-то время ему обязательно придется задержаться, выбираясь из него.
– Товарищ лейтенант! – закричал в переговорное устройство Григорий, от возбуждения подпрыгивая на водительском сиденье. – Минус двадцать три, в овраге танк, семьсот!
– Ведясов, бронебойный! – тотчас заорал Дробышев, наводя телескопический прицел пушки на указанную цель.
Вскоре из оврага вначале показался длинный ствол 88-миллиметровой пушки с набалдашником дульного тормоза, следом стала выползать сама машина, высоко задирая переднюю часть. В этот момент и прозвучал выстрел, от мощной силы которого «тридцатьчетверка» плавно покачнулась и вновь замерла в укрытии. Снаряд, посланный лейтенантом Дробышевым, разорвался перед немецким танком, не причинив толстой броне никакого вреда.
– Верно, недолет, – тотчас доложил командиру Григорий, сильно переживая за первый неудачный выстрел, опасаясь, что «Тигр» успеет выбраться на оперативный простор, и тогда не так-то просто будет его подбить на ходу.
