– Сидите-сидите, – отмахнулся Рябчев, с горечью внимая невнятной речи контуженого танкиста.
– Уф, – облегченно выдохнул Илькут, как только они прошли, и, обессиленно опустившись в траву, обхватил колени. – Чуть в неприятную историю не влип, – сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, равнодушно глядя на потрепанные носки кирзовых сапог. – У нас в селе так одного мужика в тридцать седьмом году прищемили. Вообще-то он нормальный мужик, с головой, но на язык слабый, как худая баба. Хотя ныне бабы и те стали с умом. Короче, ляпнул он одно словечко про церковь, не подумавши, мол, надо бы открыть ее, кто-то из своих сельчан и донес на него, как будто он недоволен советской властью, и поехал мужик под конвоем в областной центр, где ему по-быстрому тройка политическое дело сварганила и под расстрел подвела. Через месяц расстреляли. А у него восемь детей один другого меньше остались. Раньше он, правда, ктитором в нашей церкви Марии Магдалины служил, ну и что с того? – Он поднял голову, обвел тоскливыми глазами своих товарищей, с болью в голосе произнес: – Отец он мне был. – Помолчал и вдруг со злостью добавил: – А пошел бы он в колхоз, ничего бы этого и не было, а то только и знал, что по трактирам шляться да детей клепать.
Григорий с Дробышевым, не сговариваясь, повернули головы в сторону опушки, где на обширном пространстве рядами выстроилась колонна прибывших танков с прикрепленными к ним экипажами, состоящими из четырех танкистов, общей численностью в шестьдесят восемь человек личного состава.
Рябчев не спеша двигался первым вдоль строя, время от времени задерживаясь возле какого-нибудь экипажа, перебрасывался несколькими словами с парнями, жал им руки и шел дальше, с удовольствием поглаживая усы большим и средним пальцами. За ним, напирая, волнительно дыша в спину, шел, что-то мыча, танкист, дергая головой. Замыкал шествие майор Секачев с хмурым лицом, степенно заложив руки за спину, уж как-то больно подозрительно приглядываясь к парням.
У предпоследнего танка группа остановилась, подполковник начал что-то горячо втолковывать командиру экипажа младшему лейтенанту, совсем еще юному, с испуганными глазами, указывая пальцем на стоявшего рядом с ним танкиста до того маленького роста, что он был похож на четырнадцатилетнего подростка. После непродолжительного разговора маленький танкист вышел из строя, но как-то неохотно, понуро опустив голову в просторном для его роста шлемофоне, который тотчас съехал на глаза, а вместо паренька на его место встал мужчина с обожженным лицом, радостно козырнув Рябчеву.
– Отбраковали парня, – сочувственно произнес Дробышев, задумчиво почесал концом кисти свой нос с горбинкой и уже более рассудительно добавил: – Оно, может, и к лучшему. Ему бы где-нибудь в хозчасти служить, какой из него, на хрен, боец. При кухне самое для него место.
Но парень, по всему видно, приглянулся майору Секачеву; политрук по-отцовски приобнял его за плечи, и они, негромко переговариваясь, направились в сторону штаба полка.
– Должно быть, писарем к себе взял, – предположил Илькут и широко улыбнулся, от души порадовавшись за незнакомого паренька. – А то при виде его меня прямо жалость прошибает насквозь. А теперь точно до нашей победы доживет.
Петр Дробышев спрыгнул с танка, отошел на несколько шагов, стал издали рассматривать свое творчество, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Илькут заметил, с какой сосредоточенностью лейтенант изучает надпись на башне, звучно цыкнул языком, привлекая внимание остальных членов экипажа.
Когда Григорий и Ленька недоуменно взглянули на него, Ведясов кивком указал на командира. Напустив на себя самый серьезный вид, изо всех сил стараясь ничем не выдать истинного отношения к происходящему, дрожащим от сдерживаемого смеха голосом Илькут сказал:
– Вон как наш лейтенант умеет расписывать, залюбуешься. Эх, такой писарь пропадает! Может, нам, ребята, узнать в штабе, нет ли у них случайно свободной должности еще для одного писаря?
– Ты чего, – опешил Дробышев, – изгаляться над командиром вздумал?
Многообещающе поглядывая на своего заряжающего, Петр осторожно поставил консервную банку с остатками белой краски на траву, сверху аккуратно положил кисть и, неожиданно резко сорвавшись с места, бросился вдогон за Илькутом, который тотчас пустился наутек. Тяжелого в беге Ведясова он настиг через какой-то десяток шагов; широко охватил его со спины и хотел было опрокинуть, но Илькут, несмотря на свой довольно приличный вес, умело вывернулся, и они схватились уже лицом к лицу.
– Давай, командир, на поясах, – пыхтел Ведясов, уговаривая Петра бороться по иным правилам, – по-нашему по-мордовски.
– Я, Илька, тебя сейчас распластаю на земле очень даже просто, по-рабочему, по-кузбасски, – гнул свою линию крепкий, как дубок, Дробышев, выбирая момент, чтобы ловко кувыркнуть заряжающего через бедро. – Живот только немного подбери, а то мне как-то несподручно.
