– Гриша, друг мой сердечный, – начал было с воодушевлением говорить Ванька, должно быть, желая сообщить что-то очень важное для себя, но внезапно запнулся на полуслове, разглядев у того аккуратные усики, которые делали его скуластое лицо более мужественным. – О-о! – протянул Затулин, несказанно удивленный этим обстоятельством, и чуть погодя с завистью признался: – Тоже себе усы отпущу. Думаешь, ты что ль один такой умный? Ладно уж, раз такое дело, дам тебе еще кое-что для твоей внешности полезное. Я ж понимаю, что у тебя свидание с любимой девушкой намечается, – сказал он, поглядывая на Гришку со значением, взял у него бритвенные принадлежности и скрылся в танке. Когда вновь появился, протянул приятелю флакон «Шипра» с плескавшимися на донышке остатками одеколона и стеклянную полулитровую банку с черным, как сажа, дегтем.
– Физиономию-то свою счастливую спрысни после бритья, – посоветовал он. – Да и кирзачи следовало бы привести в божеский вид, а то они у тебя выглядят как у самого распоследнего побирушки. Сверху еще солидолом смажешь, и кавалер из тебя выйдет что надо. Можешь свататься без стеснения. Да, Гриша, награды не забудь почистить, чтобы блестели как у кота яйца на морозе. Успехов тебе на любовном фронте!
Ободренный дружеской поддержкой Ваньки Затулина, Григорий не только сделал все, как он советовал, но и на всякий случай сменил нательное, провонявшее потом белье на свежую одежду. Задержавшись с приданием своей внешности надлежащего вида, он последним покинул танк, когда Ленька и Дробышев давно уже были на большой поляне, где должен был состояться концерт приезжей фронтовой бригады.
Заряжающий Ведясов, который оставался при танке, долго по просьбе Гришки оглядывал критическим взглядом его рослую фигуру, но так и не нашел, к чему бы придраться, со вздохом неприкрытого восхищения признался:
– Ну ты, Гришка, прямо франт!
Григорий последний раз оправил гимнастерку, вытер рукавом и без того сияющие на солнце награды, чуть на бочок сдвинул пилотку (из-под нее тотчас упрямо вылез непослушный вихор соломенного цвета волнистых волос), коротко выдохнул, чтобы успокоить колотившееся от волнения сердце, и уверенной, твердой поступью зашагал в сторону слышавшейся музыки, всем своим видом показывая, что идет не рядовой боец, а геройский человек.
Григорий пришел на поляну, когда там уже были заняты все места пришедшими на концерт людьми. Они располагались повсюду: лежали, сидели на траве, висли виноградными гроздьями на березах, плотно липли друг к другу, оккупировав броню, особо отчаянные головы, те вообще оседлали верхом танковые пушки, будто скакали на лихих конях. От вида многочисленных зеленых гимнастерок, черных комбинезонов, пилоток с красными звездами, фуражек, шлемофонов, торчащих между рядами винтовок и автоматов, рябило в глазах.
Гришка удивленно поворочал головой по сторонам: чтобы хоть как-то приткнуться, его не устраивало по вполне понятной причине, ему требовалось найти такое место, откуда можно было разглядеть Полину. Крепко выругавшись про себя, он стал пробираться к ближнему танку лейтенанта Димы Курдюмова; с превеликим трудом, – где руками, где широкими плечами, – раздвигая теснившиеся потные спины однополчан. Его немилосердно толкали, шпыняли, а в одном месте бойцы стояли настолько плотной стеной, что, когда он влез между ними, какой-то особенно нервный юнец даже осмелился поддать его коленом под зад.
– Стой, Гришка, где стоишь, – злобно шипели на него собравшиеся зрители, раздраженные его несвоевременным хождением.
– Куда прешь, бугай ненормальный?!
– Не дави в бога душу! А то не так тебя сейчас толкну!
– Вот что ты за человек, Гришка? Не даешь людям полюбоваться концертом!
– В кои-то годы приехала Шульженко, и тут тебе хрен дадут поглазеть на нее!
– Дико извиняюсь, прошу прощения, – виновато бормотал Григорий, продолжая с настырным упорством продвигаться к своей цели, время от времени переходя на шутливый тон. – Не сочтите за наглость мою искреннюю просьбу, позволить мне пройти.
Выслушивать обидные слова в свой адрес всегда неприятно. В другое время Гришка ни за что бы не дал себя срамить и обязательно ответил обидчику достойным образом, что тому мало бы не показалось, но сегодня он терпел, изо всех сил стараясь выглядеть доброжелательным. Пробирался он к танку не более пяти минут, а было похоже на то, как будто миновал целый час; неудивительно, что Гришка свой лоск по дороге растерял: пилотка сбилась на затылок, отчаянный вихор поник, пот мелкими ручейками лился по его багровому лицу, влажные пятна выступили на спине и под мышками.
– Гришка, откуда ты такой кислый? – спросил Курдюмов, когда он все же до него добрался, и подал ему с танка свою жилистую руку, потеснив коленом незнакомого пехотинца. – Смотреть на тебя горестно.
– Судьба, Дима, судьба, – буркнул неопределенно Гришка, забираясь на броню. – Ежели ты не топаешь следом за ней, то она сама тащит тебя за собой.
