Григорий стеснялся своей мягкой, едва заметной на лице светлой щетины, которую и щетиной-то вряд ли можно было назвать, и всегда брился сам, уединившись где-нибудь в сторонке, лишь бы быть подальше от зубоскальства легких на подначки товарищей. По этой причине он брился нечасто, да и времени на эту, честно говоря, бессмысленную процедуру оставалось с каждым днем все меньше и меньше в связи с непрерывными жаркими боями. А еще свято соблюдал фронтовую примету: не бриться перед боем. Может быть, поэтому он и бриться-то начал поздно? Но сегодня ему хотелось выглядеть достойно, не ударить в грязь лицом, потому что на концерте московской певицы обязательно будет присутствовать Полина с подружками из санчасти.
Не желая будить Дробышева, а самому копаться в его вещах как-то не пристало, Григорий раздобыл опасную бритву у Ваньки Затулина. У него же одолжил и приличных размеров кусок зеркала, который тот подобрал в развалинах пятиэтажного дома, когда они освобождали город Мценск.
Ванька тоже поднялся спозаранку и тоже очень переживал, только в отличие от Гришки переживал он от предстоящей встречи с Клавдией Шульженко, которой намеревался предложить для исполнения один из своих стихов, ничем не уступающий по эмоциональной силе, – по крайней мере, так думал сам поэт, – ее знаменитому «Синему платочку».
– Представляешь, Гриша, – горячился он, стараясь заглянуть своими горячечно блестевшими глазами в глаза Григорию, пытаясь угадать, что он думает по этому поводу, – она станет петь песню на мои слова, и все люди сразу узнают, что есть в Советском Союзе поэт Иван Затулин. Даже если меня убьют, то память обо мне все равно останется в народе. Получается, что тогда я не зря жизнь свою прожил. Правда, здорово, Гриша?
– Ну, конечно, здорово, – не желая расстраивать друга, похвалил Ивана Григорий, про себя подумав о том, что много найдется в стране поэтов, которым очень бы хотелось, чтобы Шульженко исполняла песни на их слова, и попросил: – А сейчас, Ваня, ты меня не беспокой, мне надо свое лицо привести в божеский вид.
– К встрече с девушкой готовишься? – заинтересовался Затулин, мигом забыв о своем недавнем желании, и понимающе подмигнул. – Смотри, не подведи там бронетанковые войска, вся надежда на тебя. – Он с поспешной суетливостью вынул из кармана комбинезона крошечную записную книжицу, принялся лихорадочно листать, негромко бормоча: – Я тебе сейчас листок вырву со стишком о любви, прочтешь его Полине, и, считай, ты в дамках, ни одна девушка не устоит против него. Держи! – он сунул в руку Григорию засаленный листок со своими стихами. – Можешь не благодарить.
Григорий со вздохом его принял, зная, что приятель все равно настоит на своем, тщательно сложил в четвертушку и спрятал в карман галифе.
– Не забудь прочитать своей девушке, – твердо наказал Ванька, прежде чем уйти, и даже погрозил ему пальцем. – Я потом у нее спрошу. – И видя, что Григорий начинает сердиться по-настоящему, быстро выставил перед собой ладони, словно для защиты. – Шучу-шучу.
Затулин сунул руки в карманы и независимой походкой пошел к своему танку, насвистывая какой-то веселый мотивчик, а Григорий занялся бритьем, тем более уже посветлело настолько, что можно было разглядеть себя в зеркале. Он с трудом пристроил острый многоугольный осколок на сломанный сучок, быстро оглянулся, удостоверяясь, что за ним никто не подглядывает, и вместо того, чтобы намылить лицо, поплевал в ладонь и круговыми торопливыми движениями смочил шершавую задубевшую кожу на щеках. Поправив короткими движениями опасное лезвие на кожаном ремне, он с превеликой осторожностью, опасаясь порезаться, стал бриться, вглядываясь в мутное зеркало.
Кое-как промучившись с полчаса, Григорий с удовольствием оглядел свое как будто посвежевшее лицо, на котором для солидности после долгих раздумий оставил русые усики. Делал он это впервые, но результатом вполне был доволен.
– Порядок в танковых войсках, – вполголоса произнес он, пальцем потрогав аккуратную мягкую поросль над верхней полопавшейся от сухости губой, как будто не совсем уверенный, что это у него отросли усики.
Ободренный первым успехом, Григорий по пояс вымылся под рукомойником-снарядом прохладной с утра водой, тщательно вытерся несвежим линялым полотенцем до багрового цвета кожи, чувствуя во всем теле необыкновенную легкость. Еще раз взглянув в зеркало, он перебросил через плечо влажное полотенце, пошел возвращать бритвенные принадлежности приятелю.
Тот, ссутулившись, сидел на броне, что-то быстро-быстро писал в свой затрепанный блокнотик, неудобно разместив его на коленке, то и дело смачивая теплой слюной химический карандаш. Почувствовав приход Григория, Ванька предупредительно поднял указательный палец, чтобы он не вздумал сейчас его побеспокоить. Еще с минуту он продолжал шлепать розовыми губами, дописывая стихи, потом повернул в сторону Григория сияющее от радости лицо.
