– Чего это ты вдруг в философию ударился? – Черные вразлет густые брови Курдюмова удивленно взметнулись, распахнув насмешливые глаза. – Влюбился, что ль?
Григорий с подозрением к нему пригляделся, стараясь угадать. – Ванька проболтался или лейтенант брякнул это просто так.
– Об этом история умалчивает, – на всякий случай отшутился Григорий, примащиваясь рядом с потеснившимся Димой на башне.
Вид с танка открылся потрясающий; Гришка принялся напряженно выискивать глазами Полину, а заодно с любопытством разглядывать другие вещи, которые от должного внимания механика-водителя, привыкшего замечать любые мелочи, не спрятать.
В первом ряду сидело на двух длинных скамейках, сбитых на скорую руку саперами из двух пней и нескольких березовых жердей, командование полка, возле него вповалку лежали бойцы из роты управления и подразделения тылового обеспечения. Чуть далее размещалась импровизированная сцена: две полуторки с открытыми бортами стояли друг к другу задом, на внутренних досках опущенных бортов был натянут транспарант кумачового цвета, с написанными на нем белой краской крупными буквами: «СМЕРТЬ НЕМЕЦКИМ ОККУПАНТАМ!». Неподалеку, под сенью раскидистой ивы, стоял видавший виды автобус «ГАЗ-03-30» на шасси полуторки. Левая сторона, которую Гришка разглядел со своего места довольно отчетливо, судя по тому, что старые отверстия были залатаны жестью с заклепками, некогда была сильно изрешечена пулями и осколками.
«Да уж, – невольно подумал с горечью Григорий, – военным артистам тоже достается. Сколько теперь их погибло, когда ехали на фронт доставлять людям радость. Вот уж действительно кто награды достоин».
Внезапно находившиеся на поляне люди оживились; волна радостного настроения морской волной прошлась по рядам, вспыхнули белозубые улыбки, раздались громкие одобрительные крики, все принялись неистово аплодировать.
Григорий, продолжавший рассматривать покореженный автобус, к своему сожалению, проглядел момент, когда на сцену поднялась Шульженко со своими артистами из ансамбля. Увидел ее уже стоящей в кузове полуторки и низко кланяющейся зрителям. Ее приятное улыбчивое лицо, на которое вдруг пал луч солнечного света, неожиданно стало настолько ясным, что казалось, будто его только что слепили из хрустальной родниковой воды.
Григорий, охваченный чувством единения со всеми людьми, присутствующими на встрече с известной певицей, ставший свидетелем чуда преображения ее лица, издал восторженный крик и от души, громко захлопал, отбивая зачерствелые полопавшиеся от масла ладони.
– Ура-а!
Его тотчас дружно поддержали однополчане, и поляну, лес, окрестности, все видимое и невидимое пространство, – эхо долго еще отзывалось где-то у края горизонта – огласили ликующие голоса.
Шульженко в знак благодарности приложила ладони к груди, еще несколько раз низко поклонилась, а затем подняла руки, призывая к тишине. Даже что-то весело крикнула, но за гулом голосов было не разобрать, что именно, и постепенно все успокоились. В наступившей тишине мелодично заиграл ансамбль, и Клавдия Ивановна трогательно запела:
Бойцы слушали, боясь шелохнуться. Дома у многих остались любимые девушки, жены, которые с нетерпением ждали их с фронта, пускай даже покалеченными, но непременно живыми, писали трогательные письма, отчего боевой дух у солдата поднимался на мыслимую и немыслимую высоту, вера в победу русского оружия придавала ему еще больше уверенности, а удар становился только крепче. Другие же бойцы из числа молодежи, не успевшие до войны обзавестись девушкой, ни разу еще по-настоящему не целованные, мечтали встретить здесь на фронте или после победы свою настоящую единственную любовь. А пока, слушая песню, утешали себя тем, что их возвращения ждут матери, для которых они самые желанные и любимые и которые примут их любыми, даже если вдруг лишатся рук и ног. Таких калек в народе называли «самоварами».
«Эк, куда меня занесло, дурня, – с ожесточенной досадой подумал Григорий и так тряхнул потной головой, желая разогнать дурацкие мысли, что в позвонке что-то явственно хрустнуло. – Тьфу, тьфу, тьфу», – сплюнул он мысленно три раза на всякий случай и стал напряженно высматривать среди одинаково одетых людей Полину.
– Гришка, – старым гусаком зашипел в самое ухо лейтенант Курдюмов, – примету знаешь?
– Какую примету? – озабоченно спросил Григорий, пораженный его вопросом, словно Дима догадался о его невысказанных мыслях. – Ты о чем?
– Если Шульженко приехала с концертом, значит, точно будет наступление, – ответил с серьезным лицом всегда улыбчивый Курдюмов и в свою очередь поинтересовался: – А ты о чем подумал?
– Не важно, – рассеянно пробормотал Григорий, наконец-то разглядев Полину, которая стояла позади комсостава с двумя подружками-медсестрами.
