– А они маленькие все сопливые, – твердо заявил Григорий, сел в траву и принялся с усилием стягивать правый сапог, выказывая серьезное намерение купаться. – Но если тебя такой расклад не устраивает, то пускай наши ребятишки будут бодренькие да здоровенькие и вовсе не сопливые.
– С тобой не соскучишься, – ответила Полина, с любопытным удивлением наблюдая, как Григорий, раздевшись, бережно складывает одежду на примятый травяной бугорок. Пристроив рядом свои стоптанные, но начищенные дегтем до ясного черного цвета кирзовые сапоги, он, не медля ни секунды, сбросил свежие кальсоны, и девушка, едва успев отвернуться, услышала, как абсолютно голый парень с шумом бросился с крутого обрыва в тихую незамутненную реку. Через минуту он вынырнул, отфыркиваясь, закричал из воды:
– Поличка, я тебя жду! – И тотчас опять нырнул, на миг сверкнув бледными ягодицами.
Пока Григорий плескался, девушка, зайдя за ивовые кусты, то и дело, оглядываясь по сторонам, скинула с себя военную форму, осторожно, балансируя руками, вошла в воду в том месте, где к реке шел пологий спуск с сырой каймой серого, омытого водой песка.
Григорий увидел Полину, когда уже та находилась в реке, и сразу нырнул, пока она его не заметила. Вглядываясь сквозь зеленую толщу прозрачной воды в белый размытый силуэт с темным мыском внизу живота, он по-лягушачьи поплыл к девушке под водой. Вскоре он с шумом вынырнул прямо перед испуганным лицом Полины, быстро обнял ее обнаженное мокрое тело и стал неистово целовать в губы, в шею, неумолимо подбираясь к упругим коричневым соскам.
Занятые друг другом, они не слышали, как далеко на берегу, на цветочной поляне, Шульженко в очередной раз пела красноармейцам пришедшую им по душе песню:
Обширное подсолнечное поле, до войны принадлежавшее местному колхозу, одним краем упиралось в извилистую речку, обросшую по берегам кустарниками ольхи, ракиты и орешника, за которыми простирались заболоченные пойменные луга, другим краем – в глубокую балку с обрывистыми глиняными склонами, с тянувшимися за ними бесконечными курганами. Бесхозное поле выглядело до того мрачно, что больше было похоже на заброшенное кладбище, заросшее непроходимыми дебрями крапивы и чертополоха. По всему видно, сам подсолнечник успели убрать в позапрошлом году, оставив остья для задержания воды в почве. Но помешала война, и теперь черные полусгнившие пустотелые будылья от подсолнухов торчали частыми рядами, как острые зубья у расчески.
А ведь раньше здесь подсолнухи стояли зеленой стеной: огромные, с решето головки были плотно заполнены тугими семечками, опушенные по краям яркими желтыми лепестками. Эти крошечные солнца незаметно для человеческого глаза, очень медленно, но с неумолимым упорством поворачивались за величественным движением настоящего большого солнца с востока на запад. Под голубым с дымчатыми облаками небом вкусно пахло разогретой землей и душистой желтой пыльцой.
Сейчас же унылый вид пейзажа, казалось бы, знакомый каждому колхознику с детства, нагонял на бойцов тягостную тоску, порождал в душе безысходность, отчего в головах вызревали самые мрачные мысли.
За полем закрепились немцы, создав там неприступную линию обороны: выкопали на пологих холмах целую разветвленную цепь лабиринтов траншей, опутали их километрами колючей проволоки, установили бетонные колпаки для пулеметных расчетов. Уже третий день наша пехота напрасно штурмовала этот злополучный укрепрайон. Несмотря на то что атакующие полки поддерживала тяжелая артиллерия, несколько «катюш» и минометы, от дивизии численностью шесть тысяч человек личного состава к концу третьего дня осталось всего лишь полторы тысячи.
На немецких позициях безостановочно рвались артиллерийские снаряды, вздымался огненными фонтами чернозем, все горело и плавилось от реактивных снарядов. Казалось, что языки пламени охватили саму землю, но при этом немецкие пулеметы каким-то чудом оставались неуязвимы, беспощадно косили наступавшую пехоту.
В бинокль Гришка хорошо видел, как падали сраженные пулями красноармейцы, замирали с раскинутыми руками, как будто желали в последний миг охватить родную землю, почувствовать ее тепло. Другим же сразу умереть не повезло, и они катались по холодному чужому чернозему, корчась в предсмертных муках.
А вот живые торопились залечь сами под яростным огнем неприятеля, вжимаясь в землю, желая в эту опасную минуту только одного – выжить. Но устремления бойцов избежать смерти, остаться пожить на белом свете еще хоть капельку, шли вразрез с бессердечными приказами командиров, которые с грубой матерщиной, с пеной у рта заставляли их раз за разом подниматься, вновь идти в атаку. Но и здесь наступил переломный момент, когда красноармейцы перестали подчиняться приказам, поползли назад, не обращая внимания на угрозы офицеров собственноручно их расстрелять.
