Глядя поверх черного дымившегося поля на плывущие вдали кучевые серые от дыма облака, он нащупал сбоку от себя тонкую травинку с метелкой на конце, сорвал ее посредине, сунул в рот и принялся задумчиво жевать.
– Но ведь трусы, они ведь на самом деле не все трусы, – горячо заговорил Ленька Бражников, от волнения подавшись вперед, сбоку заглядывая в лицо своему командиру, который, как и весь экипаж, сидел на сухой горячей траве, привалившись спиной к гусеницам, и сейчас же пояснил свою противоречивую мысль: – Вот, например, испугался какой-нибудь парнишка в первый момент, когда еще и обстрелян-то не был ни разу как следует, может, даже со страху и брякнул что-нибудь этакое несвоевременное, за что ж его сразу в штрафбат? Назавтра он оклемается и сам застыдится своего трусливого поступка, а потом так станет воевать, что другим будет примером. Просто растерялся солдатик, вот и все дела. А на самом деле никакой он и не трус.
Петр Дробышев цвикнул перед собой зеленой слюной, но клейкая жижица далеко не улетела, попала на голенище его сапога. Он без всякой брезгливости вытер плевок широкой ладонью, и без того испачканной жирным черноземом, невозмутимо ответил:
– Всякое бывает: и трус становится храбрецом, и храбрец становится трусом при стечении обстоятельств. Вот, казалось бы, герой из героев, а в плену вдруг ломается человек и становится предателем. Жить-то всем охота. А так да, думаю, всегда надо людям давать возможность реаб… ребил… ре-а-би-ли-ти-роваться. В штрафбате дюже страшно; или до первой крови и тебя вновь восстановят в звании и вернут награды, или погибнешь. Хотя и здесь есть своя хорошая сторона, потому что в случае гибели семье полагается пенсия на общих основаниях из оклада по последней должности до направления в отдельный штрафбат. Такие дела.
У Григория пред глазами тотчас мысленно всплыла вчерашняя картина, настолько ужасная по своему бесчеловечному характеру, что его натурально затрясло; он непроизвольно сжал кулаки, плотно прижался спиной к опорным каткам. В эту минуту ему даже явственно почудился запах горелого пороха во время хладнокровного расстрела политруком смалодушничавшего паренька. Взволнованно раздувая и без того широкие ноздри, он с горечью, то и дело сбиваясь и переходя на хрип, рассказал об этом случае экипажу.
– Вот сука! – обозвал политрука всегда сдержанный интеллигентный Ленька. – Как только у него рука поднялась совершить это кровавое дело? Парень, небось, впервые оказался на поле боя. Вот гнида! – Он расторопно поднялся, принялся с каким-то ожесточением сжимать и разжимать бледные кулаки, поминутно поглядывая расширенными от ненависти глазами на поле боя. Внезапно он остановился против Дробышева, в упор рассматривая его осунувшееся небритое лицо с въевшейся в поры угольной пылью, словно впервые увидел, зло спросил: – Это что ж получается? Если его родителям сообщать, что он погиб как трус, они же всю жизнь будут его стыдиться.
– Вряд ли, – засомневался Илькут, – в похоронке укажут настоящую причину смерти, скорее всего, напишут, что погиб в бою смертью храбрых. Политруку тоже такая позорная слава не нужна. Как думаешь, командир?
Но лейтенант Дробышев ответить ничего не успел, только было разинул рот, как в это время появилась из-за посадок большая колонна красноармейцев. Это наконец-то прибыл долгожданный штрафной батальон. Люди шли ходко, но по тому, как колонна покачивалась равномерными волнами да звучно шаркала подошвами стоптанных сапог по твердому грунту целины, было заметно, насколько они устали.
Одеты были штрафники в обычную солдатскую форму рядового состава, но без привычных знаков различия, и что особенно сразу бросилось в глаза танкистам, – это отсутствие на груди всяких наград. Но шутника и весельчака Григория поразило даже не это, а то, что хмурые лица у вновь прибывших красноармейцев выглядели как-то уж совсем угрюмо, без намека даже на мимолетную улыбку, словно отмеченные смертельной проказой.
Зато один из офицеров в звании майора, довольно моложавый, но уже весь седой, с наградами в два ряда на облезлой гимнастерке, выглядел молодцом на их унылом сером фоне. Он двигался быстрой, какой-то птичьей, прыгающей походкой и сам был отчасти похож на большую галку. Со стороны его необычная походка казалось такой легкой, словно позади не было пятнадцати тяжелых верст. Можно было даже сказать, что выглядел майор уж больно щеголевато для военного времени, тем более для фронта. Он беспечно постукивал по пыльному голенищу сломанной в дороге гибкой веткой, как кавалерийским хлыстом, с любопытством озирался по сторонам.
