Григорий стал свидетелем, как взмыленный, с перекошенным грязным лицом и с перебинтованной головой политрук в звании капитана на его глазах привел свою угрозу в исполнение; застрелил молоденького, запаниковавшего бойца, от страха, вероятно, потерявшего разум. Боец с брезгливостью отбросил карабин в сторону, как бесполезное оружие, уткнулся бледным лицом в землю и замер, обхватив голову руками, зажимая ладонями уши. Но и это не возымело на солдат никакого отрезвляющего действия; они просто вскочили и побежали к исходным позициям, подставляя свои мокрые от пота спины под огонь фашистских пулеметчиков.
Гришка от бессилия скрипел зубами, как заведенный, мысленно бормотал: «Танки… сейчас бы танками им подмогнуть, глядишь, и не было бы столько убитых и калечных. Это же преступление так много положить людей».
Но танки специально берегли, потому что в предстоящей операции каждая машина была на особом счету. Их полку предстояло без потерь прорваться через оборону противника, которого должна была подавить пехота, чтобы расчистить путь для прохода танкам; углубиться в тыл и перерезать пути отхода фашистским дивизиям на западном участке Ленинградского фронта.
На четвертый день командование, осознав весь трагизм положения, связанный с бесперспективными атаками на укрепрайон, в результате которого полегла практически целая дивизия, решило ввести на опасном участке в бой отдельный штрафной батальон. С часу на час ждали прибытия штрафной части в ранге отдельного батальона, который комплектовался исключительно из офицеров среднего командного и начальствующего состава, совершивших дисциплинарные проступки или нетяжкие воинские преступления.
Григорий и все члены его экипажа были наслышаны о проштрафившихся офицерах, но самим еще не приходилось с ними встречаться и видеть их в деле.
Правда, лейтенанту Дробышеву, в бытность его еще младшим сержантом в разведроте, как-то довелось одно время служить под началом такого необузданного офицера. Получив орден Боевого Красного Знамени за доставку из-за линии фронта ценного «языка», этот лейтенант вдруг как будто слетел с катушек: начал дерзить старшим по званию, без всякой меры критикуя полученные от них приказы, считая их в данный момент неуместными и вредными. Ни одному командиру не понравится, когда его приказы подвергаются сомнению, а еще больше не понравится, когда они не выполняются, хотя подчиненные просто обязаны выполнять их беспрекословно.
Ротный долго терпел его неуживчивый вспыльчивый характер, ценя за геройские действия в тылу врага, пока этот самый летеха не нарвался на полковника из штаба полка, который пытался принуждать его девушку радистку к сожительству. Узнав о подлом поступке штабиста, отчаянный парень подстерег полковника в лесу и чуть его не застрелил. Говорят, что насильнику сильно повезло, потому что пистолет дал осечку. А как было в тот день на самом деле, никто не знает, но полковника, пострадавшего от крепких кулаков влюбленного лейтенанта-разведчика, Дробышев видел сам; у него был сломан нос, выбит передний зуб, а под глазом расплылся фиолетовый, как слива, синяк.
Рассказав это, Петр надолго замолчал, вздыхая и качая головой, как видно, продолжая переживать за дальнейшую судьбу своего тогда еще командира. Он вынул из кармана комбинезона потасканный кисет, подарок незнакомой девушки, свернул из приличного клочка газеты цигарку, набил махоркой, глубоко, с наслаждением затянулся так, что даже его впалые щеки заметно втянулись внутрь. Пустив вверх дым, Дробышев стал рассказывать дальше:
– Лейтенанта того, само собой, без всякого промедления разжаловали в рядовые, лишили всех боевых орденов. Особливо он переживал за орден Красного Знамени, да кто же ему оставит его. Хорошо, что не расстреляли по закону военного времени, а только отправились в штрафбат искупать свою вину кровью. А что по мне, так надо бы того полковника в штрафбат отправить воевать, а не в штабе задницу протирать.
– Отчаянный парень, – восхитился поступком незнакомого молодого офицера Илькут. – Не испугался в морду дать той сволочи, которой плевать на людей, главное только свою похоть удовлетворить. Сука! – злобно бросил Ведясов и сильно ударил кулаком в ладонь своей левой руки. – Таких тварей давить в зародыше надо!
– Думаю, что таких геройских ребят в штрафбатах не много, – докурив цигарку, помолчав, опять завел разговор Дробышев, – больше всего там обыкновенных трусов. Кто-то по своей трусости побоялся идти в наступление, подвел товарищей, кто-то ударился в панику и посеял ее среди других солдат, кто-то распускал разные слухи о проигранной войне. С одной стороны, их как бы и понять можно; человек из мирной жизни вдруг загремел на фронт, где на каждом шагу над тобой смерть витает, так и норовит башку снести. А с другой стороны, все-таки надо держать себя в руках, не ты один под смертью ходишь, другим тоже не сладко на войне приходится.
