– Верно Димка Курдюмов подметил, – совсем не впопад сказал Григорий, желая развеять тягостное настроение после разговора с майором, который еще недавно числился в штрафниках, а сегодня уже сам ими командовал, – мол, если с концертом приезжает Клавдия Шульженко, то обязательно будет наступление.
Только он это проговорил, как отдельный штрафной батальон, сосредоточенный на исходных позициях во впадине и небольшом логу, без всякого отдыха, практически с марша пошел в атаку. Зыбкую тишину, которая немного устоялась после нескольких дней тщетных атак целой дивизии, внезапно разорвали громкие крики, через какую-то минуту перешедшие в ор восьми сотен глоток; по телу танкистов и других красноармейцев, не участвующих в этот момент в наступлении, пробежала самая настоящая дрожь от охватившего их перенапряжения. Мужики, обреченные кровью искупить свои противоправные действия, совершенные ими во время службы в своих частях, бежали, чуть пригнувшись, на ходу стреляя из автоматов. Они вразнобой исступленно кричали разные непотребные слова, которые пришли в этот миг на ум: густой мат-перемат стоял в горячем майском воздухе. Но среди одуряюще злобных и ожесточенных криков, среди поднявшейся шумной катавасии все равно можно было отчетливо разобрать слова: «За Родину! За Сталина! Вперед! Ура-а-а!»
Вскоре утробные звуки, рвущиеся из самого нутра, больше похожие на рев взбесившегося огромного животного, которое в эту минуту представляло собой скопление потерявших человеческий облик людей, заглушила канонада тяжелой батареи, располагавшейся в двух километрах позади танкового полка, свист реактивных снарядов «катюш», разрывы мин от шквального огня дивизионных минометов. Видно было, как на немецких позициях высоко взметалась земля, будто невидимый, неимоверно сильный разъяренный гигант то и дело подкидывал ее вверх; огненные вспышки перекатывались на линии вражеской обороны с места на место, словно грозно набегавшие морские волны. А еще через какое-то время укрепрайон стал невидим от накрывшей его жуткой тьмы, клубящейся водоворотом, дымным смерчем, втягивающимся своим широким раструбом в черное, как сажа, небо.
В какой-то момент канонада вдруг оборвалась. В наступившей тишине, взбудораживаемой только хлесткими частыми автоматными очередями с советской стороны и пулеметными выстрелами с противоборствующей, похожими на то, как если бы мальчишка-хулиган игрался с трещоткой, вновь разнесся окрест жуткий, леденящий кровь, многоголосый вопль отчаяния: «Мочи сволочей! Смерть падлам! Суки позорные! Ура-а-а! За Сталина!»
От плотного огня неприятеля, от вида падающих тут и там товарищей, с которыми буквально несколько минут назад по-дружески делили последнюю цигарку, от вида убитых, лежавших вразброс по всему полю в самых замысловатых позах, люди, очевидно, теряли разум, и эти отчаянные крики придавали им храбрости и сил неумолимо двигаться вперед, на огневые точки фашистов Гришка, поминутно пригибая голову под свистом пуль, быстро взобрался с биноклем на башню, чтобы сверху оглядеть поле боя, но тут буквально в нескольких сантиметрах от виска (он явственно ощутил кожей лица горячий ветерок) пролетела смертоносная пуля, и он кубарем скатился вниз, позорно растянувшись на траве. Больше он не помышлял разглядывать в бинокль поле сражения; отплевываясь и вытирая ладонью рот с хрустящим на зубах суглинком, Гришка проворно полез в танк, не дожидаясь, когда Дробышев, прятавшийся вместе с Ленькой за танком, начнет его костерить матом на все лады за безрассудный поступок.
– Придурок! – только и успел сгоряча обозвать его лейтенант и вдогон больно стеганул механика-водителя вдоль спины хворостиной, оставленной его приятелем Колей. – Жить надоело?! Еще раз под пули полезешь, к майору в штрафбат отправлю! Так и знай! Сволочь ты, Михайлов!
Гришка юркнул внутрь, прикрыл за собой люк и притих, давая командиру время успокоить свои расшалившиеся за войну нервишки.
– Что, Гриша, досталось? – сочувственно поинтересовался Илькут, услышав снаружи грозные крики Дробышева. – Да и сам ты пудель еще тот, – помолчав, все же жестко посетовал он, обвиняя Гришку в показной смелости. – Убили бы тебя, и как нам прикажешь тогда обходиться без механика-водителя?
Ведясов, по всему видно, хотел еще что-то обидное добавить к сказанному, но смолчал: было слышно, как он недовольно сопел, крепясь, сдерживая неожиданно охватившую его ярость от дурацкой выходки товарища. Но сил перебороть себя не хватило, и он без обиняков, грубо выговорил ему, показав сжатый, побелевший от напряжения кулак:
– Командир перед тем майором хвалился, что мы как кулак, а ты… ты чуть нас всех не подставил. Э-эх… – удрученно протянул он и безнадежно махнул рукой. – Безответственный ты человек, Гришка.
Слышать о себе такое от близкого друга было очень обидно; Григорий недовольно поморщился, и чтобы не было между ними недопонимания, с жаром ответил:
– Я же не специально под пули полез! Просто хотел в деле поглядеть на ребят из штрафбата!
