– Да ты еще и любопытным стал, как баба, – совсем уж обидно, без всякой жалости выразился Илькут, и они уж чуть было не поскандалили. Но тут в танк торопливо влез стрелок-радист Ленька Бражников, а за ним так же торопливо лейтенант Дробышев.
– Вперед, быстрый ход! – еще не успев как следует разместиться в боевом отделении башни, выпалил он на едином дыхании. Сноровисто подсоединил шнур к переговорному устройству и с живой радостью заговорил: – Штрафбат прорвал оборону противника, наконец-то они очистили для нас проход, и теперь настало наше время показать себя в деле. Самый быстрый ход, Гриня!
Григорий по его веселому бодрому голосу догадался, что командир не держит на него обиды, прибавил газ, сосредоточенно приник к узкой щели, оставленной в приоткрытом люке, держа в поле зрения другие советские танки, дружно шедшие в боевом порядке в атаку.
– Осколочный! – тотчас скомандовал Дробышев заряжающему Ведясову.
Через пару секунд по броне Т-34, двигавшегося по полю на большой скорости, пробежала короткая судорога от выстрела: снаряд улетел далеко вперед, разорвавшись среди отступающих, но все еще продолжавших отстреливаться немецких солдат. Беспорядочно паля из пушки на ходу, железная махина проворно бежала по податливо мягкому полю, земля которого лишь слегка захрясла от долгого пребывания без обработки пахотой. Черные, частично обгорелые полые будылья подсолнухов, несгибаемо стоявшие, словно мифическое войско, с шорохом ударялись о броню, исчезали под танком, глубоко вдавливаемые гусеницами во временно бесхозный чернозем.
С болью в душе Гришка видел разбросанные по всему полю трупы красноармейцев из штрафбата, которые за два часа смогли сделать то, что не могла сделать за три дня целая дивизия. «Много ребят полегло, – с горечью думал он, равномерно покачиваясь на ровной местности. – А кто остался в живых, теперь искупили свою вину кровью и, должно быть, уже ныне будут восстановлены в своих правах. А вот тем, кто остался навечно лежать здесь, не повезло. Но все они, живые и мертвые, однозначно совершили подвиг».
Гришка почувствовал, как у него защипало в глазах, то ли от едкого пота, то ли еще от чего, он на миг крепко зажмурился, потом быстро-быстро заморгал, стараясь сморгнуть выжатую из глаз одинокую слезинку. «Рассопатился!» – со злостью подумал о себе Григорий и как раз в это время достиг первой линии вражеской обороны.
Здесь все было исковеркано снарядами, так же густо валялись трупы фашистов в серых гимнастерках, красиво отделанных светлыми окантовками. Судя по тому, что не все трупы были присыпаны землей и не все фашисты погибли от пуль и разорвавшихся снарядов, а попадались трупы, лежавшие в луже крови с перерезанными горлами, с раздробленными головами и пустыми глазницами, в этом месте произошла жаркая рукопашная схватка. Только Григорий так подумал, как ему в ноздри остро ударил пряный, с кислинкой, горячий запах крови, обильно пролитой вокруг, с тягостной медлительностью впитавшийся в насыщенную дождями землю.
Гришка на скорости перемахнул через осыпавшийся окоп и неожиданно заметил майора Колю. Он сидел на поваленной березовой крестовине, к которой крепилась теперь уже порванная колючая проволока, тяжело опирался на свои колени, равнодушно глядел на распростертое тело фашиста, только что задушенного им голыми руками. В ногах у майора валялась каска, очевидно слетевшая во время смертельной драки.
– Командир, – крикнул в переговорное устройство Григорий, – минус тридцать, окоп, левее сорок метров, твой приятель майор!
Дробышев на ходу высунулся из люка, оглушающе громко закричал, лихорадочно размахивая руками, привлекая внимание майора:
– Ко-о-оля-а!
Майор услышал, устало поднял окровавленное лицо, слабая улыбка тронула его губы. Он через силу поднял руку, взмахнул ладонью, и рука его вновь обессиленно упала на оголенное острое колено, торчавшее из порванных галифе.
Все дальше углубляясь в тыл противника, Гришка с удивлением отмечал изменения, произошедшие за время оккупации на советских землях. Если на освобожденных территориях, находившихся под гнетом фашистских изуверов недолго, люди продолжали хоть как-то существовать, несмотря на все строгости нового немецкого порядка, то здесь людей практически видно не было. Да и, собственно, откуда им было взяться на пепелищах, спешно покинутых жителями при приближении жестокого врага, вероломно напавшего на страну.
А ведь не так давно в этих живописных, благодатных для жизни местах находились, вольно раскинувшись, большие села и деревеньки, имевшие сочные красивые названия: Веселые Выселки, Спокойная Гряда, Тихий Причал, Челновая, Заречье, Березняки, Новая Деревня, Мажарские и другие не менее звучные имена.
Нет теперь этих деревень, как и нет тихих тенистых улочек, заросших травой-муравой, с белыми и пестрыми курочками в цветущих палисадниках, с сытыми гусями, величественно бредущими на речку под строгим надзором белобрысого мальчишки с хворостиной в загорелых руках.
