Давно отшумели в этих местах детские голоса и радостные говоры взрослых. И только время от времени пролетит неизвестно куда одинокий ворон, пронзительно каркнет на лету, как будто накликая новую беду, нагоняя жуть на мелкую лесную живность, и опять нависает в весеннем томленом воздухе зловещая тишина. А вокруг все беспросветно заросло сорняками и бурьяном высотой с человеческий рост: старая крапива перемешалась с седой полынью, розовыми и синими, как чернослив, репейниками, беленой, болиголовом крапчатым да трубчатыми, похожими на заморский бамбук, стеблями борщевика и рогозы.
За околицей, где раньше располагались колхозные конюшни, коровники, свинарники, овчарни и другие корпуса, виднеются сейчас едва заметные пологие холмики пепла: все, что осталось от богатого колхоза-миллионера. И только в самой деревне на местах добротных усадеб, начисто сгоревших в сорок первом, торчали кирпичные, черные от копоти печные трубы, как немой укор Красной армии, в самую тяжелую годину бросившей своих граждан на растерзание без меры лютовавших, хмельных от безнаказанности гитлеровцев.
Придя к такому неожиданному повороту своих мыслей, Гришка заскрипел зубами.
А тут на свою беду вдруг заметил вдалеке на развалинах саманной хаты, где торчала черная полуразваленная труба, обвалившаяся, должно быть, от ветра и подмытая затяжными осенними дождями, женщину. Приложив замызганную ладонь ко лбу под нависавший на глаза заношенный до неопределенного цвета платок, она с беспокойством разглядывала идущие по проселочной дороге танки. За ними клубилась густая серая пыль, и она, видно, никак не могла рассмотреть красные звезды на башнях.
В какой-то момент набежавший ветер затеребил у женщины кончики платка, заколыхал тяжелый подол просторной черной юбки и далеко в сторону отнес пыльные облака от колонны. Женщина встрепенулась, поспешным движением сорвала с головы платок, принялась отчаянно размахивать, разевая рот в исступленном радостном крике. Потом обернулась, что-то крикнула за спину, устремив ввалившиеся, наполненные слезами глаза в заросли полыни и бересклета. В том месте, должно быть, до войны находился погреб, потому что тяжелый заплесневелый створ неожиданно приподнялся, и на свет Божий вылезли мальчик и девочка лет семи-восьми.
В земляной яме даже жарким летом сохранялась ледяная прохлада, мальчишка предусмотрительно был одет в рваную телогрейку с торчавшей из прорех грязной ватой и в шапку-ушанку. На девчонке же было надето материно пальто, которое волочилось следом за ней; теплый платок плотно укутывал маленькую головку, откуда виднелось только исхудавшее сморщенное личико с широко распахнутыми от страха глазенками.
Дети с превеликим трудом, словно обессиленные старички, перелезли через груды кирпичных обломков и обугленных жердей, подошли к матери, цепко ухватились с двух сторон за полоскавшуюся на ветру юбку непромытыми ручонками, тоже стали смотреть на величественное прохождение колонны советских танков.
Как сосредоточенно ни приглядывался Григорий, но радости на крошечных, покрытых коростой личиках ребятишек военной поры, повидавших и испытавших в свои детские годы нечеловеческие мучения, людскую несправедливость и злобу, он не увидел. Ему нестерпимо захотелось потянуть правый рычаг управления на себя, развернуть тяжелую махину, подъехать к трем родным советским людям, которые по непонятной причине задержались в этих местах. А может быть, сложилось так, что они были не местные, а обыкновенные беженцы, которых было миллионы, застигнутые в дороге снежной зимой и стремительно наступавшими фашистскими войсками, вот и остались зимовать там, где их настигло несчастье.
Его чувство неведомо каким образом передалось и Дробышеву, а может статься, что Гришка незаметно для себя даже слегка двинул танк вправо, потому что лейтенант тотчас каким-то хриплым, булькающим от волнения голосом жестко предупредил:
– Гришка, не смей! Запорешь всю операцию! – И через мгновение уже другим, заметно дрогнувшим от жалости голосом, добавил: – Держись, братка!
Григорий до крови закусил нижнюю губу и под страдальчески сочувственным взглядом Бражникова уже увереннее повел танк в тыл противника, желая только одного: в самое ближайшее время выплеснуть свою злость на фашистов, чтобы отомстить за эту несчастную семью.
– Наши, наши! – тем временем как заведенная шептала счастливая женщина; выцветшие от недоедания и холода, с белыми заедями в уголках и язвами от постоянной сырости губы ее жалко дрожали. – Наши пришли-и-и! – зарыдала она уже в голос, словно по покойнику, яростно замотала раскосмаченной головой. – Дождались!
– Мам, ну мамка же, – просили ее испуганно дети и изо всех сил тянули мать за юбку в сторону погреба, – давай прятаться, а то немцы увидят и расстреляют нас, как расстреляли соседского Пашку с его мамкой и братиком.
