– Теперь нас никто не расстреляет, мои родные, – ответила она твердо, но все же настойчивой просьбе детей уступила; пошла, покачиваясь, будто пьяная. То ли одурманенная чувством близкого счастья, что ждать прихода наших войск осталось недолго, то ли вконец обессиленная от того, что последние остатки еды отдавала детям, сама уже который месяц жившая впроголодь…
«Ничего… ничего, – тяжко раздумывал Григорий, судорожно сжимая своими сильными крупными руками рычаги так, что костяшки пальцев побледнели, – самое малое через месяц здесь будут наши войска, и тогда жизнь опять войдет в привычную колею. Поначалу, конечно, будет очень тяжело, но потом восстановится колхоз, снова построят дома, даже лучше прежних, и заживет деревня весело, по-праздничному. А может, и не вернутся, – вдруг с горечью подумал он, – обживутся на новом месте, и все дела. Зачем возвращаться туда, где уже ничего и нет? Разве только родные могилки позовут обратно. Да нет, должны вернуться, – уже более уверенно снова подумал он, – старые, милые сердцу места, это все-таки не фунт изюму зараз слопать. Малая родина – это… это… – Гришка не мог найти подходящего сравнения чувству, которое было сродни любви к женщине или к собственной матери, после недолгих колебаний сравнил малую родину с отчим домом, который вряд ли даже самый отпетый негодяй откажется перед смертью посетить. – Надо только дождаться, потерпите еще самую малость, родненькие».
Григорий мысленно хоть и находился рядом с той незнакомой женщиной и ее чумазыми детьми, но за дорогой продолжал наблюдать все так же сурово и внимательно, готовый в любую секунду вступить в неравный бой. Эта черта характера или привычка, выработанная за годы войны, всегда выручала его в самых, казалось бы, безнадежных ситуациях.
Вот и сейчас он первым разглядел прозрачное белесое облако, которое легко можно было принять за поднятую ветром дорожную пыль. Подсвеченное солнцем облако за дальними кустами сиреневой рощицы быстро растаяло в воздухе, как сказочный мираж. Только Григорий обмануться в своих предположениях никак не мог; выросший в деревне, он хорошо знал, что невесомая с просинью пыльца обычно возникает от узких колес мотоцикла на твердой проселочной дороге или, в крайнем случае, от повозки, запряженной подкованной лошадью, идущей наметом. Беспокоить всю колонну Григорий не стал во избежание случайного недоразумения, но своего стрелка-радиста предупредил.
– Леня, – настороженно сказал он в ларингофон, – цель – край рощи, где молодой дубок! Да смотри не прозевай, если кто появится!
Бражников заметно подобрался, приник к пулемету, до рези в глазах всматриваясь в оптический прицел, приблизивший вольно разросшиеся кусты сирени настолько близко, что разглядел на суку, среди цветущих бархатистых гроздьев, вертлявую пеструю сойку.
– Уверен? – коротко переспросил Дробышев, экономя время на разговор, и незамедлительно развернул пушку в ту сторону, взяв на прицел пространство между рощей и дубком, приготовившись дать команду заряжающему Ведясову.
Не упуская из виду танк взводного капитана Петрачева, который шел головным, двигаясь слева и чуть впереди, Григорий все же особое внимание уделил той подозрительной рощице, как и Ленька, сосредоточенно разглядывая шевелящиеся на ветру сиреневые кусты. По мере приближения к расположенному на пригорке молодому дубку, как заметному издали ориентиру, напряжение у Гришки нарастало; на лбу выступил обильный пот, капли дружно катились по заросшим щетиной щекам, ненадолго задерживаясь в белесых усиках.
– Ну… ну, давай же, объявляйся наконец, – нервно бормотал Гришка, обращаясь к невидимому и таинственному существу, судорожно сжимая рычаги управления.
И это нечто неведомое, до времени скрытое от глаз низкорослыми деревьями и кустами, не заставило себя долго ждать. Вскоре из-за рощи на открытое пространство стремительно выехали три немецких мотоцикла «Одер» с колясками, с закрепленными на них пулеметами. Экипажи мотоциклов, состоящие из молодых солдат, были сильно заняты тем, что соревновались между собой в быстрой езде. Они вели себя чересчур беспечно на чужой земле и совсем потеряли страх: громко хохотали, орали что-то на своем тарабарском языке так, что стайка воробьев, до этой минуты мирно копошившаяся в низкорослой выгоревшей на солнце придорожной траве, дружно вспорхнула, с испуганным чириканьем быстро улетела в дальний конец рощи.
Мало того, что фашисты вели себя разнузданно, так они еще и выглядели, как будто находились в нашей стране на отдыхе: рукава мышиного цвета гимнастерок, расстегнутых и широко распахнутых на груди от жары, были высоко завернуты, каски за ненадобностью валялись в колясках, и на ветру от быстрой езды плескались их светлые чубы. По всему видно, это был головной дозор основных частей, высланный вперед для рекогносцировки местности.
