В сопровождении нескольких танкистов они осторожно спустились к реке. Сухая комковатая земля под сапогами осыпалась; чтобы не съехать и не оказаться в воде, им приходилось держаться за низкорослые лиловые кусты росшего по склону ивняка. Около самой воды на узкой прибрежной полосе росли осока с длинными листьями, острыми как лезвие, и шуршащий на ветру камыш; тяжело колыхались темно-коричневые, похожие на сигары головки.
Пробравшись среди высокой травы под самый мост, Рябчев постучал по приземистым сваям прихваченной из танка монтировкой. Прислушиваясь к плеску воды, омывающей заплесневелые сваи, и к глухому звуку, издаваемому старым деревом, он с сомнением сказал:
– Ненадежно все тут как-то. Есть мнение, что мост может не выдержать вес танка, а это все-таки, как ни говори, а полноценные двадцать пять тонн.
Пока они между собой спорили о прочности моста, к ним спустились Дробышев и Григорий. Гришка, соблюдая субординацию, остановился на почтительном расстоянии от высшего командования: возле его ног плескалась вода, тихими волнами набегая на берег. На расстоянии вытянутой руки величественно колыхались лилии и кувшинки, лопушистые с сочными прожилками листья.
При виде этого клочка девственной природы память услужливо подсунула Григорию радостную, счастливую картину того, как они с Полиной недавно купались в реке, без стеснения полностью отдаваясь нежным чувствам. В этот момент Григорий засмеялся, хоть и довольно тихо, но видно, этого хватило, чтобы его услышали под мостом. Его смех оказался совсем не ко времени, невпопад с озвученными мыслями командира полка Рябчева.
– Михайлов, – раздраженно окликнул его подполковник, и без того сильно озабоченный в связи с предстоящей переправой, – что за дурацкий смех?
Гришка, застигнутый неожиданным вопросом врасплох, нашелся довольно быстро, потому что для себя давно уже решил, что сделает: он моментально согнал с лица улыбку, мигом окинув колючими глазами и мост, и реку, и противоположный берег.
– Я, товарищ подполковник, могу рискнуть проехать первым. У меня уже был подобный опыт до войны. Я тогда на тракторе «Фордзон» переправлялся у себя в селе через мост, а он по сравнению с этим был такой хлипкий, что ни в какое сравнение не идет. Разрешите попробовать?
Рябчев еще раз стукнул монтировкой по свае, подумал и уже с заметной теплотой в голосе ответил:
– Разрешаю, Михайлов! Только ты это… поаккуратнее, пожалуйста. А то у тебя уж больно все выходки чересчур… – он неопределенно покрутил в воздухе монтировкой, поморщившись, сказал: – Ну ты понял.
– Так точно! – обрадовался Гришка, козырнул, спешно полез по береговому склону.
Дробышев, цепляясь за кусты, торопливо полез следом за своим механиком-водителем. Ловко выбравшись наверх, Григорий побежал к танку; через минуту мотор взревел, и могучая тяжеловесная машина лихо, будто это вовсе был не танк, а боевой конь, рывком тронулась с места, приподнявшись над землей бронированным передом на две ладони.
Дробышев, на ходу погрозив Гришке кулаком, скорым шагом направился по мосту на другой берег. У съезда с моста он остановился, обернулся лицом в эту сторону, вскинул руки, стал жестами регулировать движение танка, указывая Гришке путь, чтобы он не свалился с узкого неустойчивого моста.
Перед въездом на дощатый настил Гришка предусмотрительно замедлил ход до самого тихого, аккуратно въехал на мост. По мере продвижения могучей махины доски настила, которые оказались для ее веса довольно хлипкими, громко трещали, лопаясь вдоль волокон. Сваи, изготовленные из толстых бревен, стали очень медленно, но заметно для глаз погружаться в илистое дно реки; в какой-то момент они погружаться перестали, и стоявшие на берегу танкисты, невольно сдерживающие дыхание, с облегчением выдохнули. Мост жалобно стонал, скрипел, грязь и песок, въевшиеся за годы эксплуатации довоенного сооружения в настил, сыпались в воду вперемешку с гнилыми щепками.
Гришка осторожно перебрался на тот берег, вылез из танка, став на броню, радостно замахал шлемофоном. От волнения и нечеловеческих усилий сохранить хладнокровность, от натянутых как струна нервов и перенапряжения по его раскрасневшемуся, бордовому от жара лицу бежали струйки пота.
– Следующий… – дал отмашку Рябчев, скупо улыбаясь одним уголком плотно сжатых губ, – по-шел!
На мост со всеми мерами предосторожности въехал Ванька Затулин; стараясь двигаться ровно, ориентируясь на вскинутые руки лейтенанта Дробышева, неспешно стал переправляться на ту сторону. Старый мост вновь начал жалобно скрипеть, опять в воду посыпались песок и щепки. Танк добрался почти до середины моста, как вдруг раздался оглушающе хлесткий характерный звук, как будто пастух ударил своим кнутом.
– Стой, стой! – заорал начальник штаба полка подполковник Кривец, с тревогой наблюдавший вместе со всеми за опасной переправой. – Скоба лопнула.
Ржавая скоба, скрепляющая продольные бревна, не выдержала нагрузки и с невероятной легкостью порвалась пополам, будто переломился карандашик.
