Дробышев, шагавший размашисто и целеустремленно, придерживая левой рукой планшет, чтобы не болтался и не мешал, а правой энергично жестикулируя, коротко рассекая горячий воздух, так резко остановился, повернувшись к нему лицом, что Ленька налетел на командира грудью.
– Смотря по обстоятельствам, – строго ответил лейтенант, стойко выдержав удар стрелка-радиста. – А обстоятельства, Бражников, бывают разные, и стыдиться тут нечего. Так что кончай молоть языком. – Заметив, что Гришка что-то хочет сказать, Дробышев сурово одернул: – Закройся! – Потом перевел хмурый взгляд на Ведясова, который тоже было собрался что-то добавить, весомо проговорил: – Это, между прочим, касается всех. Нам, парни, теперь надеяться не на кого, только на себя. Так что за дело!
Танкисты с лихорадочной поспешностью занялись подготовкой боевой машины к предстоящему рейду в тыл противника. Им в одиночку следовало пройти по оккупированной территории, по самым скромным подсчетам, не менее трехсот верст, чтобы воссоединиться со своим полком. Они прекрасно понимали, что до безрассудства дерзкий танковый рейд в их случае зависит не столько от боевого опыта, сколько от везенья и удачи.
Часам к трем пополудни танк был тщательно подготовлен к долгой и трудной дороге, сопряженной с опасностями в случае боевых столкновений с противником и другими непредвиденными обстоятельствами, предусмотреть которые не в человеческих силах.
– Командир, – подал голос Илькут, когда обслуживающие работы окончательно завершились, – заодно и нам не мешало бы подкрепиться. Кто знает, когда теперь придется поесть. А на голодный желудок, – он гулко ударил себя по животу, наглядно продемонстрировав товарищам, насколько голоден, – что-то особо и настроения нет воевать.
Слабосильный Ленька, у которого от усталости подгибались ноги, в этот раз Илькута поддержал.
– С данной постановкой вопроса полностью согласен, – сказал он, высоко подняв руку, словно находился на комсомольском собрании, и тотчас повалился в горячие душистые травы. От них пахло лесной земляникой и домашним медом, звонко стрекотали кузнечики. – Илька, – вяло проговорил он, прикрывая глаза с синими кругами и складывая на груди худые руки с длинными тонкими пальцами, – накрывай стол. Да ложку мою не забудь прихватить из вещмешка.
– Не извольте беспокоиться, барин, – со сдержанной вежливостью проговорил Илькут и низко поклонился, коснувшись грязной от мазута рукой макушки трав.
Дробышев посмотрел на него, но промолчал, лишь с усмешкой качнул головой и поманил к себе Гришку. Они отошли в сторонку; лейтенант вынул из планшета карту, держа ее на весу, они с механиком-водителем негромко принялись обсуждать предстоящий рейд, почти касаясь друг друга потными головами.
На ходу вытирая ладони свежей ветошью, которая валялась возле гусениц, Илькут подошел к танку, отбросил замызганную тряпку в сторону и проворно полез внутрь, радостно мурча что-то на своем мордовском языке, должно быть, в предвкушении предстоящего обеда. Вскоре он выбрался наружу, широко улыбаясь, бережно держа в одной руке когда-то зеленый, а теперь выцветший до мутного белесого цвета вещмешок, а в другой – кусок брезента. Аккуратно расстелив брезент на траве, Ведясов умело вскрыл штык-ножом две банки американской тушенки, со свиной черной головой на цветной этикетке, нарезал небольшими аппетитными ломтиками желтого старого сала и остатки черствого ржаного хлеба.
– Парни, извольте к столу, – окликнул он товарищей, плотоядно облизал шершавым языком спекшиеся от жары губы и с силой потянул за сапог развалившегося стрелка-радиста. Ленька, который уже было задремал разморенный на солнцепеке, от его голоса встрепенулся, на коленях быстро подполз к брезенту, сноровисто зачерпнул ложкой добрый кусок жирной свинины. Усевшись на поджатые под себя ноги, он принялся с удовольствием уплетать за обе щеки тушенку, поглядывая веселыми глазами на приятеля.
– Ты чего? – заволновался Ведясов.
– Повар из тебя что надо, – с полным ртом невнятно ответил Бражников, продолжая торопливо жевать: видно, тоже сильно проголодался.
– Ты, Ленька, приезжай ко мне в Мордовию после войны, – хвастливо заявил Илькут, весьма польщенный этим обстоятельством, хоть и понимал, что на самом деле это было сказано в шутку. – Я тебя буду угощать нашим национальным блюдом «овтонь лапат», что в переводе означает «медвежья лапа». У нас в старину считалось, что мужчина становится взрослым и имеет право жениться только тогда, когда убьет медведя и принесет его лапу. Но ты не бойся, медведя мы убивать не будем, сейчас это блюдо делается из перекрученной говядины, свинины и печени. И все это подается со свежими овощами, – пальчики оближешь!
– Даже если бы и не пригласил, я бы все равно приехал, – заверил радушного товарища Ленька, – чтобы отведать твоего медвежьего блюда. Пускай и не из медведя.
Они встретились глазами и рассмеялись, неловко прыская с набитыми ртами.
