Местность была им знакома по карте, если, конечно, старая карта не врала: в верстах пяти отсюда находилась деревня Кашино. Одной стороной она упиралась в топкое болото, другой в железнодорожную высокую насыпь, по рельсам которой просто обязан был ездить на дрезине патруль, охраняя стратегически важную железную дорогу от диверсии партизан. При всем желании танкистов скрытно миновать населенный пункт, им все равно бы пришлось пробираться самое малое через его околицу. Поэтому надеяться на удачное стечение обстоятельств в столь шатком для них положении бывалым танкистам не пристало.
– Бражников, – негромко окликнул лейтенант стрелка-радиста, который стоял неподалеку, настороженно прислушиваясь к шепоту колыхавшейся на слабом ветру листвы, потом поискал глазами неповоротливую фигуру заряжающего Ведясова, возвращающегося от кустов, на ходу застегивающего ширинку, и позвал его. – Парни, смотайтесь по-быстрому на разведку в деревню, одна нога здесь, другая там.
Взяв с собой бинокль и штык-нож, Илькут с Ленькой скрылись за деревьями, а Дробышев с Гришкой сели в холодок под развесистый куст боярышника терпеливо дожидаться их возвращения. «Если деревня сгорела дотла, это, конечно, с одной стороны, очень плохо, – рассуждал про себя Гришка, задумчиво покусывая сорванную былинку, – зато с другой стороны – просто замечательно. Тогда мы можем беспрепятственно ехать дальше».
Вскоре ему стало стыдно за крамольные мысли, не сочетающиеся с достойным званием советского человека, к тому же комсомольца. Чтобы развеять подлые думы, приглушенно спросил:
– Товарищ лейтенант, как думаешь, остались в деревне наши люди? Или ни черта уже там нет?
– Кто ж знает, – пожал широкими плечами Дробышев, должно быть, в душе тоже переживавший по этому поводу. – Дождемся ребят, чего зря гадать. – Он суетливыми движениями свернул цигарку, аккуратно заправил махоркой, с удовольствием затянулся, пряча чадящую самокрутку в горсти, равнодушно глядя перед собой на ползшую по стеблю божью коровку.
«Вот что война с нами, людьми, делает, – с горечью вновь подумал Гришка, искоса, с сочувствием наблюдая за командиром. – Этак к концу войны так можно очерстветь сердцем, что и сами хуже зверей станем…»
Тем временем Илькут с Ленькой быстро шагали по лесу, настороженно прислушиваясь к птичьим голосам, слышавшимся со всех сторон, стараясь уловить что-нибудь стороннее, не соответствующее лесным звукам.
– Смотри, Илька, – приглушенно воскликнул Ленька, вдруг заметив среди крупных земляничных листьев спелую малиновую ягоду; на ходу сорвал ее и сунул в рот, с наслаждением зачмокал алыми губами. – Вкусноти-и-ища, – протянул он через минуту, и все время, пока они шли через земляничную поляну, с его лица не сходила блаженная улыбка. – Мне и в лесу-то раньше особо бывать не приходилось, – помолчав, признался он, – все учеба да учеба, – и протяжно вздохнул, как несчастный человек, упустивший в своей жизни нечто важное.
Илькут, шедший чуть впереди и сбоку, снисходительно улыбался, бросая на Леньку быстрые взгляды, не забывая все так же внимательно поглядывать по сторонам, чутко вслушиваться в обманчивую тишину. Он первый и расслышал за кустами негромкие голоса мужчин, разговаривавших по-немецки. Илькут резким движением больно схватил за руку товарища, занятого несвоевременными мыслями и едва не вышедшего прямо на немцев, и быстро втянул его назад, за кусты.
– Тс-с! – зашипел он, приложив указательный палец к губам, страшно округляя свои глубоко запавшие в глазницы сухие глаза.
Деревня оказалась неожиданно близко, что совсем не соответствовало масштабам устаревшей карты. Сквозь просветы резных листьев орешника хорошо был виден цветущий луг на окраине деревни. По нему оживленно перемещались немецкие солдаты, о чем-то гортанно переговариваясь на своем лающем языке. Судя по тому, что они расставили по обеим сторонам луга по два сапога, а сами разделились на две противоборствующие команды, солдаты готовились играть в футбол. Одни из них были в пожелтевших линялых майках, другие же оставались одетыми в серо-зеленые гимнастерки. По свистку судьи – рослого белобрысого парня с мускулистым оголенным торсом, но в офицерской фуражке с блестящей кокардой с изображенным на ней черепом – солдаты с азартными криками и смехом принялись пинать самый настоящий футбольный мяч.
– Ишь ты… отдыхают… с-суки, – со сдержанной ненавистью сказал Илькут, дрожащими от злости руками пристраивая бинокль к глазам. – Веселятся, гады.
