В окулярах появились крупные сытые лица футболистов с раззявленными зубастыми пастями, из которых во все стороны разлеталась теплая клейкая слюна; с пустыми глазами, похожими на оловянные плошки. Смотреть на них было невыносимо больно, и Илькут, сжав пальцы с такой силой, что костяшки стали белыми, медленно повел окулярами бинокля по деревенским улицам, с удивлением отмечая, что не наблюдает каких-либо признаков присутствия местных жителей, притом что хаты почти все оставались целыми, за исключением, может быть, нескольких сгоревших строений на противоположной окраине. Он видел много солдат, которые бестолково сновали по деревне группами и в одиночку, проезжали машины, мотоциклы, даже проехали три подводы, похоже, с убитыми, потому что из одной телеги безжизненно свисала грязная босая нога.
– Странно все это, – пробормотал Илькут и, не отрывая бинокля от глаз, скосив рот в сторону Бражникова, с волнительным напряжением смотревшего в просвет между раздвинутых веток, свистящим шепотом сказал: – Леня, отойди метров на сто на левый фланг, взгляни оттуда за тот крайний дом. Что там находится? Никак не пойму: то ли здесь эсесовская часть стоит, то ли саперная?
Стараясь не производить шума, Бражников, заранее пригнувшись, скрылся в ближайших кустах, оставив как память о себе лишь покачивающуюся гибкую ветку тальника.
Илькут нервно дернул острым кадыком, сглатывая сухой ком в горле, с еще большим вниманием приник к мокрым от выступившего у него на лице пота ободкам окуляров бинокля. Теперь он отчетливо разглядел распахнутое окно с цветущей геранью на подоконнике и развалившегося на стуле в глубине залитой солнцем горницы немецкого офицера. Он был до того неповоротливо толст, что сидел боком, не умещаясь на простом деревенском стуле. Его китель висел на полукруглой спинке, а рукава белой исподней рубахи были небрежно подвернуты чуть выше кистей рук. Время от времени он брал пухлыми, как сарделька, пальцами рюмку и маленькими глотками пил свой заморский шнапс. Офицер, должно быть, у себя в Германии слыл интеллигентом с прекрасным вкусом, потому что слушал патефон. Отсюда не было слышно музыки, только было видно, как плавно покачивалась пластинка с ярко-красной этикеткой, что однозначно говорило о ее принадлежности к советской эстраде. Такие пластинки, выпущенные до войны фирмой «Мелодия», Илькут однажды видел у своего соседа-агронома в далекой, но милой сердцу родной деревеньке Мокшанка. Он даже хорошо помнит, что на ней было написано. А написано там: «Апрелевский завод грампластинок. Эстрадный оркестр всесоюзного радио, дирижер Б.П. Карамышев».
И от того, что, по его твердому убеждению, вражеский офицер слушал не достойные его грязной немецкой душонки советские песни, фашист стал ненавистен мордовскому парню настолько, что Ведясов вот так взял бы и собственноручно удавил его голыми руками, если бы не опасность подвести товарищей.
– Вот гнида, – стонал и скрипел зубами от бессилия Илькут, глядя, как офицер беззаботно покачивает ногой в начищенном до блеска яловом сапоге. – Будь моя воля, я бы тебя, падлу…
В это самое мгновение в потную спину Ведясова грубо уперлось что-то твердое и холодное, как будто металлическое, и лающий мужской голос с ликующими нотками сказал:
– Хенде хох!
Илькут замер от неожиданности, затем медленно развернулся и увидел перед собой молодого немца, который тотчас испуганно отступил, продолжая от живота целиться в него из автомата. Руки с биноклем у Илькута непроизвольно опустились, бинокль повис на ремешке, и немец, настороженно ловя каждое движение раскосого парня, вновь лающим голосом приказал: – Шнель! Шнель!
Его студенисто-бесцветные ледяные глаза смотрели на Ведясова одновременно пренебрежительно и с интересом: зайдя за кусты справить большую нужду на природе, немец никак не ожидал встретить здесь русского танкиста. Под ногами у него валялась выроненная из рук пожелтевшая от времени старая довоенная газета «Правда» с черно-белым снимком строительства Магнитки. Фашист нетерпеливо, суетливым движением повел стволом автомата вверх, давая понять, чтобы пленный русский диверсант поднял руки.
– Хенде хох!
Илькут, не сводя завороженных глаз с мрачного отверстия «Шмайсера», откуда в любую секунду могла вылететь пуля, с медлительной осторожностью, чтобы не спровоцировать врага на выстрел, поднял руки.
Немец вновь повел автоматом, но теперь в сторону, что следовало понимать как приказание идти с ним в деревню, в расположение части. С лица Илькута схлынула живительная розовость, скулы снизу начали покрываться бледным нездоровым цветом, когда он сделал первый неуверенный шаг непослушными ногами, как будто на них висели тяжелые пудовые гири.
