В пронзительно-синем небе, с безжизненно висевшими на одном месте редкими облаками, на недосягаемой высоте в потоках горячего воздуха парил коршун. Он изредка шевелил широкими серыми крыльями и опять плавно взмывал вверх в родную стихию, зорко выискивая оттуда самую мелкую добычу, будь то сурок, хомяк или невзрачная полевая мышка.
Заметив неосторожную перепелку, ловко пробиравшуюся среди переплетения трав к своему гнезду, коршун камнем понесся вниз, выпустив острые когти. До цели ему оставалось метров тридцать, как неожиданно из лесного массива, соседствующего со степью, стремительно появилось неведомое чудовище. Оно громко лязгало и ревело, выпуская клубы вонючего сизого дыма, и умелый охотник – коршун, сбитый с толку, тотчас вновь взмыл под облака, мигом забыв про добычу. Набрав высоту, он по-прежнему крепко стал на крыло, принялся беззвучно скользить следом за чудовищем, с великим интересом взирая на его непонятные действия.
Железная махина тем временем целенаправленно двигалась по степи, поднимая коричневую суглинистую пыль. Ни горячо дышащий соляркой и маслом танк, ни его экипаж не обращали внимания на хищную птицу, черной тенью плывущую по небу следом, которой несколько минут назад они помешали в удачной охоте, сами не ведая того. Но если даже и заметили это, какое, собственно, им было дело до вольной птицы, живущей по своим законам, сопряженным с природными инстинктами, летающей там, где ей заблагорассудится: у них была своя задача, от которой зависела жизнь не только их, но и других людей.
Коршун долго следовал за танком, петляющим среди пологих холмов, глубоких оврагов и балок, и только когда он скрылся за островерхими грядами высоких курганов, проголодавшаяся птица отстала. Коршун плавно завалился на правое крыло, стремительно спланировал на едва различимый внизу мышиный писк; сцапал добычу и тут же на земле разорвал ее острым клювом, заглотнул, затем гордо расправил огромные крылья и ликующе заклекотал, нагоняя страх на все живое вокруг…
Двадцать верст остались позади, а экипаж танка все так же продолжал сидеть с молчаливой сосредоточенностью, каждый в душе по-своему переживая, но думая об одном и том же с невыносимой болью.
– Я так больше не могу, – хрипло проговорил в ларингофон Григорий и остановил машину прямо посреди степной дороги, нимало не заботясь, что их обнаружат. Опираясь на крепкие руки, он рывком вынес свое крепкое тело наружу, спрыгнул на твердую землю; резким жестом сорвав шлемофон, подставляя под освежающий ветер потную голову, принялся нервно шагать взад-вперед. – Сволочи, детей-то за что?! – бормотал Гришка и с такой яростью скрипел зубами, что выбравшиеся следом за ним из танка товарищи глядели на него со страхом: еще никогда им не приходилось видеть всегда жизнерадостного механика-водителя в таком состоянии. – Мстить, мстить и мстить, – с нажимом в голосе, как заведенный твердил он, отчаянно мотая головой, потом на миг затих и вдруг с невыносимой болью выкрикнул, пристально оглядывая своих товарищей какими-то дикими глазами: – Всех подчистую, кого по дороге встретим! Всех! – И затрясся, выронив шлемофон, с силой упираясь кулаками в металлический броневой лист, чтобы не так было заметно. – Всех! Подчистую!
Григорий сам не видел детские трупы, а знал о них по рассказам товарищей, которым доверял едва ли не больше, чем себе. А что же тогда творилось в душе добродушного от природы Илькута, не только все это видевшего собственными глазами, но лично державшего маленькую детскую кисть, отставшую от руки по причине разложения? Перед его глазами и сейчас продолжала ярко стоять та невероятная картина, врезавшаяся в его память настолько глубоко, что вряд ли ее забудешь и через сто лет после войны. Илькут до того явственно ощущал, как жжет его жесткую задубевшую ладонь трогательная часть детского тела, что непроизвольно все время тер свою ладонь сбоку о комбинезон, настойчиво желая отделаться от этого чувства. Его смуглая рука изнутри уже давно алела маковым цветом, а он все продолжал ее нервно тереть и никак не мог остановиться.
– Я с Гришкой категорически согласный, – твердо заявил он и рубанул ребром ладони воздух, катая на скулах тугие желваки. – Бить их надо – и нечего тут рассусоливать. Встретимся мы со своим полком или нет, это еще бабка надвое сказала, зато у нас имеется возможность столько уничтожить гитлеровцев, на сколько у нас снарядов хватит. А когда боеприпасы закончатся, будем их давить гусеницами, танк сожгут – руками будем душить. Но чтоб этой поганой саранчи на нашей земле на дух не было, чтобы не воняло ими. Правильно Гришка говорит, истреблять фашистов требуется нещадно. Что, разве не так? Ответь, командир!
