Дробышев стоял перед ними, широко расставив ноги, монотонно раскачиваясь с носков на пятки изрядно поношенных сапог, сбитых подошвами наружу. Упрямо склонив обнаженную лобастую голову, всем своим видом сейчас похожий на молоденького бычка, он, не замечая за собой, судорожно сжимал и разжимал шишковатые с бледной просинью короткие пальцы, как видно, соображая, что ответить на справедливые слова своих подчиненных.
Пока он с трудом подыскивал нужные слова, Ленька, обладавший в силу своей хрупкой конституции характером мягким и ранимым, безмерно впечатленный трагическими событиями сегодняшнего дня, вдруг порывисто шагнул к нему; едва ли не касаясь своим худосочным телом плотной фигуры лейтенанта Дробышева, горячась, звенящим от напряжения голосом выкрикнул:
– То, что я там видел… в овраге… после такого все равно это уже для меня не жизнь! Да лучше я погибну в бою, чем буду прятаться, как последний негодяй! Не хочу скрываться… хочу… хочу убивать немцев! Много убивать!
Было видно, что на несчастного Леньку сегодня свалилось столько событий разом, что его интеллигентный мозг вот-вот не выдержит.
– А ну от-ставить истерику! – неожиданно рявкнул, брызгая теплой слюной, до этой минуты молчавший Дробышев и встряхнул Леньку за плечи с такой невероятной силой, что у того безвольно мотнулась голова и лязгнули зубы.
С негодованием поглядывая на стрелка-радиста, который как-то сразу обмяк, будто из него вынули скелет, и виновато потупил глаза, лейтенант перевел яростный взгляд из-под нахмуренных кустистых бровей поочередно на Григория, Илькута и веско сказал:
– Вот что, парни, я вам скажу. Специально на рожон не хера лезть, и будем мы воевать не абы как, а с умом. Наша задача – встретиться со своими, и никто ее не отменял. Но я, как и вы, думаю, что просто так ехать на соединение с полком было бы не очень правильно… Можно сказать, что совсем неправильно. В данном случае глупее этого решения не придумать. А все потому, что в таком глубоком тылу неприятель нас не ждет, он даже и помыслить о нашем появлении не может… Если только после нападения нами на эсэсовскую часть не очухается. Вот и наделаем мы им такого шороха, что они век нас не забудут. И истерить здесь, как кисейные барышни, я никому не позволю, – строго завершил он свою речь на воодушевленной нотке, – потому как мы бойцы Красной армии.
– Другое дело, – сказал с заметным облегчением Григорий, поднял с пыльной дороги свой шлемофон, бережно отряхнул от песка, плотно надел на голову. Случайно взглянув на Илькута, который все так же нудно продолжал потирать ладонь о маслянистую штанину, он злобно ощерился, раздвинув спекшиеся губы так широко, что выступили капельки крови, грубо заорал: – Да хватит уже тереть свою руку, а то скоро насквозь протрешь! Сейчас дам по сопатке, сразу по-другому запоешь!
Илькут, собиравшийся было в очередной раз сделать привычный жест, испуганно отдернул руку; обиженно сопя, неловко полез на танк, как большой черный таракан, что-то бурча под нос на своем родном языке.
– Поговори мне еще, – напутствовал его Григорий, но уже более спокойным тоном, потом повернулся и с силой потянул за рукав комбинезона растерянно озиравшегося Леньку, направляя его к люку механика-водителя. Проследив, насколько нерасторопно тот влезает внутрь, Гришка с тяжким вздохом поморщился и каким-то совсем уж усталым голосом обратился к Дробышеву: – Поехали, командир.
Лейтенант торопливо кивнул, будто боднул плотный горячий воздух, очнувшись от невеселых дум, растопыренной пятерней привычно зачесал жесткие волнистые волосы назад и, наскоро ступив на гусеницу, ловко забрался на танк. Там он удобно уселся на башне, свесив ноги в люк, приложил тяжелый бинокль к глазам, принялся напряженно вглядываться в узкую голубую дымку у горизонта, монотонно покачиваясь, подчиняясь размеренному ходу танка по голой степной дороге.
«Родимая ты наша сторонушка, необъятная наша Родина, милая сердцу каждому советскому человеку… Сколько же тебе пришлось испытать за эти военные годы от свалившегося вдруг несчастья, от проклятых ворогов», – думал с непереносимой болью в сердце Дробышев, с внутренним почтением и гордостью замечая, как с каждыми пройденными десятками верст заметно меняется окружающая природа: лысую без единого кустика степь, твердую как камень, постепенно заменила степь цветущая, густо покрытая низкорослыми травами, будто красочным узбекским ковром; прошло еще немного времени, и она уже превратилась в лесостепь, с множеством зеленых островков высоких кустарников и раскидистых могучих деревьев; и вот уже пошел молодой лиственный подлесок, вскоре сомкнувшийся с непроходимым смешанным лесом, в мрачную глушь которого вела глухая дорога, заросшая кучерявившейся муравой, голубенькими анютиными глазками и розовыми колокольчиками.
Дробышев глубоко, от души втянул, раздувая волосатые ноздри, душистый освежающий лесной воздух, настоянный на травах и янтарных натеках высоких корабельных сосен.
