Возвращаться по открытой местности к основной дороге было бессмысленно и глупо, потому что мощный шквал огня скорострельных немецких зениток легко мог поджечь танк задолго до того, как он успеет скрыться в спасительном лесу. И Григорий принял отчаянное решение, возможно, единственно верное: уходить по крутому склону заросшего молодым осинником гребня, который немного правее обрывался практически отвесной стеной в глубокий овраг. Вероятность свалиться в бездонный овраг была велика, но другого выхода из сложившейся ситуации опытный водитель не видел.
Умело маневрируя, мастерски обходя воронки, с ловкостью увертываясь от частых разрывов снарядов, черный от копоти Т-34 за какую-то минуту достиг склона; ломая мелкий подлесок, осины и попадавшиеся изредка прочные березы, танк, опасно накренившись, едва ли не вертикально двинулся вдоль гребня, с каждым десятком метров сползая к краю зияющего темной бездной оврага.
Это выглядело настолько неправдоподобно, что немецкие зенитчики, изумленные видом такой картины, которая в их практичной голове никак не укладывалась в четкую стройную систему, на некоторое время перестали стрелять. Они видели, как тяжелый Т-34, добравшись до гребня, с ходу не смог преодолеть крутую гору, вдруг стал стремительно сползать к краю оврага: с бешеной скоростью крутились гусеницы, царапая жирную землю, оставляя за собой глубокую борозду. До катастрофы оставалось не больше метра, как неожиданно танк взревел мотором, словно раненый зверь, гусеницы выкинули целую тучу перемешанной с глиной земли; он немного боком развернулся к оврагу, проехал в опасной близости, едва не опрокинувшись, несколько метров и вдруг ходко покарабкался вверх. Когда же зенитчики пришли в себя, вновь открыли беспорядочную стрельбу, Григорию уже удалось преодолеть опасный участок и скрыться на другой стороне гребня.
На полном ходу минуя сосняк, березняк и дубовую рощицу, оставляя за собой след из сломанных молодых деревьев, грозная машина через какое-то время выехала на лесную дорогу, которая в свою очередь вывела танкистов к очередной сожженной деревне. Как и в большинстве советских деревень, захваченных проклятым врагом, здесь тоже среди мрачных останков обугленных изб повсюду торчали закопченные печные трубы, как памятные знаки, как безмолвный укор отступившей Красной армии.
На пожарище стояла гнетущая тишина. Окутанная лиловыми сумерками, эта тишина была еще более тягостна, чем та, которую им приходилось наблюдать днем. Несмотря на то что экипажу удалось уничтожить секретный аэродром и вырваться из самого настоящего пекла невредимыми, на душе все равно было скверно, как будто ее царапали острыми когтями злые черные кошки.
Дробышев растопыренной пятерней с ожесточением помассировал свою грудь в том месте, где находилось сердце. Под его широкой шершавой ладонью тонко зазвенели награды, отсвечивающие в сумерках бледным серебристым светом. Комбинезон лейтенанта, насквозь пропитанный мужским острым потом, провонявший техническим маслом, был по пояс спущен, чтобы дышалось легко и свободно. Дробышев несколько раз глубоко вдохнул вечерний прохладный воздух, морща от боли свое лицо. И было непонятно, от чего у него возникла эта боль: от душевной раны или от физического страдания.
– Парни, – сказал он хрипловатым приглушенным голосом, медленно ворочая обнаженной головой со свисавшим на глаза потным чубом, – ехать ночью небезопасно. Нас могут сразу вычислить. Теперь на сто километров в округе знают, что русские танкисты находятся в тылу. Небось, уже нас разыскивают. – Он немного помолчал, с трудом сглатывая слюну, ставшую вдруг горькой-прегорькой, как полынь, потом вновь заговорил, но уже с заметно звенящими нотками: – Но может произойти так, что немцы пока еще не смогли сообщить командованию о нас. Поэтому предлагаю с рассветом атаковать железнодорожную станцию. Ходу здесь километров пятьдесят, за час, думаю, доберемся. Вот фашистам будет подарок от нас! – И хоть лица лейтенанта в этот момент в темноте видно не было, все по голосу поняли, что он улыбается. – Посмотрите, как мы им уже успели насолить!
Григорий, Илькут и Ленька, тесно сидевшие на броне вместе со своим командиром, устало облокотившись на колени, разом повернули головы на восток, где находился аэродром: в той стороне полыхало огненное зарево, освещая розовым колышущим светом полнеба.
Узловая станция с высоты птичьего полета была похожа на огромный муравейник, только вместо тропинок от нее в разные стороны расходились железнодорожные пути, скрываясь в неизвестных далях. Двухэтажный вокзал дореволюционной постройки, сделанный из красного кирпича, выглядел приземисто и основательно. За все эти годы мало чего в нем изменилось, разве что деревянные скамейки были заменены на новые металлические скамейки с холодными кожаными сиденьями, а низкий перрон, выложенный из камня, был покрыт серым бетоном.
