Выбранная позиция оказалась действительно до того удачной, что, когда танкетки появились на склоне холма, Дробышев без особого труда одну из них поджег. Заправленная бензином, она запылала ярко, словно сто солнц одновременно, разбрасывая вокруг разноцветные искры. Из распахнувшегося тотчас квадратного люка показалась голова танкиста в шлеме; не успел он выползти весь наружу, как его одежда загорелась, и вскоре человек уже пылал как факел: остро запахло горелым, жареным человеческим мясом. Но даже это не остановило обезумевших от желания во что бы то ни стало уничтожить экипаж советского танка немцев, и они продолжали все так же настырно продвигаться вперед.
Сбоку сопки неожиданно неуклюже выполз второй «Тигр». Он грозно развернул внушительных размеров чуть скошенную башню, с мрачно темнеющим отверстием орудия, выстрелил, увесисто покачнувшись, и сразу же скрылся за спасительной сопкой. Снаряд разорвался возле Т-34, перебил левый трак, и поврежденная гусеница тотчас безжизненно и жалко обвисла.
– Михайлов! Ведясов! – хрипло закричал, срывая голос, Дробышев. – Быстро чинить! – И не дожидаясь, когда заряжающий Ведясов выберется из танка, сам взялся за снаряд, досылая его в казенник. – А мы пока с Ленькой их попридержим! Прикроем вас!
Снаружи стоял непрекращающийся грохот от бесконечных разрывов снарядов, мин, свиста пуль. То и дело пригибаясь, опасаясь быть пораженными шальной пулей или взрывом, танкисты, завернув за машину, увидели место обрыва гусеницы. К тому же оказалось, что именно с этой стороны находилась металлическая бочка с остатками солярки. Она была пробита насквозь осколком снаряда, из отверстия тонким ручейком вытекало горючее, не давая возможности произвести ремонт.
– Этого еще не хватало, – раздраженно воскликнул Григорий, неприятно пораженный этим обстоятельством. – Как специально!
Он выхватил из рук Илькута кувалду и несколькими ударами сбил крепления: бочка упала наземь, покатилась, разбрызгивая солярку. На полпути она громко взорвалась от попавшего в нее снаряда, огненная волна быстро докаталась до танка, и на Григории вспыхнула намокшая от солярки одежда.
– Твою мать! – вскрикнул он и принялся кататься по земле, сбивая пламя. К нему мигом подскочил Илькут и тоже стал сбивать огонь своим шлемофоном. Через минуту огонь погас, и только дымившийся комбинезон на водителе продолжал напоминать о произошедшем несчастном случае.
– Держи кувалду, – крикнул Григорий.
Не обращая внимания на ожоги, сам он подхватил тяжелый лом, вставил в отверстие в траке, из всех сил упираясь ногами в землю, напрягся, стягивая оборванные концы гусеницы.
– Забивай палец! – хрипло пробормотал Григорий, страшно кривя от натуги лицо. – Давай же, ну!
В этот самый момент недалеко от них разорвался снаряд: Григорий каким-то чудом сумел устоять на ногах, крепко вцепившись в лом двумя руками, а Илькута вместе с пудовой кувалдой тугой взрывной волной отбросило шагов на десять, как будто кто-то невидимый ударил его с нечеловеческой силой ногой в живот.
– Живой?! – спросил Григорий, с тревогой наблюдая, как Ведясов пытается подняться на ноги, которые у него все время подкашивались, и он опять опускался на колени. Наконец Илькуту удалось собраться с силами, он медленно поднялся и на подгибающихся ногах, покачиваясь, держась двумя руками за голову, пошел к нему. – Кувалду возьми! – крикнул Григорий и, видя, что товарищ его не слышит, повторил уже громче, стараясь перекричать гул выстрелов: – Кувалду возьми!
Но Илькут как шел во весь рост, так и продолжал идти, совсем не обращая внимания на крики товарища.
– Да ты же контуженный, – вдруг догадался Григорий, пораженный своим открытием до глубины души, заметив, что из ушей Илькута сочится кровь.
Ведясов тем временем подошел и уставился на губы Гришки потемневшими от пережитого глазами: в них стояли боль и отчаяние от того, что на него неожиданно свалилось несчастье в виде глухоты, когда весь мир вокруг со своими разнообразными сочными звуками вдруг перестал существовать, основательно погрузившись в могильную унылую тишину, и только непрерывный монотонный звон в ушах напоминал, что на свете есть и другие звуки.
– Все нормально, Илька, – забормотал Григорий и равнодушно, как о чем-то постороннем, подумал о том, что с таким нездоровым бойцом гусеницу уже точно не отремонтировать и придется им здесь принимать свой последний бой. Но почему-то от столь нерадостных мыслей совсем не расстроился. Он с несвойственным ему ласковым обхождением приобнял товарища за плечи, осторожно усадил возле танка. – Сиди и не рыпайся, братка, – сказал он, дружелюбно похлопал его по плечу и полез в танк, в последний раз оглянувшись на Илькута: тот сидел с вытянутыми ногами, прислонившись потной спиной к опорному катку, продолжая все так же держаться за голову, словно убаюкивая себя.
