Хозяин, как звали за глаза приближенные Сталина, прошедший за революционную деятельность тюрьмы и ссылки, был человеком скромным, излишеств в своем быту не терпел и потребовал от архитекторов создать в его кабинете соответствующую обстановку: каждый входящий сюда посетитель должен понимать, что здесь вершится судьба Страны Советов, и сразу же настраивался на деловой тон. А бросающаяся в глаза роскошь, по разумению вождя, уместна только в том случае, если она во всей красе и величии показывает иностранным гостям, насколько изменилась в лучшую сторону жизнь простого человека в Советском Союзе со дня свершения Великой Октябрьской революции. Но и там все должно быть в разумных пределах, не вызывающих у людей неприятные ассоциации с миром капитала…
Сталин вполоборота стоял у окна; придерживая кончиками пальцев чуть раздвинутые портьеры, пытливо и долго смотрел во двор, щуря припухлые от постоянного недосыпа веки. В левой немного согнутой в локте руке он держал давно погасшую трубку цвета янтаря. Вождь был привычно одет в свой несменяемый удобный полувоенный френч без знаков различия, но с золотой звездой Героя Социалистического Труда на груди, генеральские брюки с красными двойными лампасами были заправлены в мягкие разношенные сапоги.
Было четыре часа утра. За окном начинался очередной июньский день, а Сталин еще не ложился. По-летнему пронзительно-синему небу величественно плыли на недосягаемой высоте невесомые пышные облака, слегка подкрашенные по краям розовым светом от восходящего, пока еще невидимого для глаз солнца. Открывшийся взору вождя небесный простор звал к себе, бередил душу, манил улететь туда, где нет войны и разрухи, а умы людей наполнены только хорошими, созидательными помыслами; выпорхнуть из окна, как Финист Ясный Сокол, и улететь ввысь, в неведомую сказочную страну, хотя бы на время похерив свои заботы и неотложные дела.
«Главное, чтобы крылья не расплавились возле солнца, как у мифического Икара. А то насмерть можно убиться, – остановил свои разыгравшиеся фантазии Сталин и усмехнулся в топорщившиеся усы, отчего возле выпуклых глаз собрались морщинки, и сейчас же вновь мысленно вернулся к земным делам, наткнувшись взглядом на Никольскую башню, рубиновая звезда которой была закрыта деревянными щитами. «Ничего, одолеем через полтора-два года этого негодяя Гитлера и такое Царство Небесное на земле построим, что всем капиталистам будет тошно».
Его взгляд невольно скользнул вниз, во двор, остановился на фасаде серого здания Арсенала, часть которого была разрушена фугасной бомбой предположительно весом пятьсот килограммов. Это произошло 29 октября 1941 года. Из доклада коменданта Кремля Сталин знал, что в 19:22, через несколько минут после объявления воздушной тревоги, в момент следования подразделения из Арсенала в бомбоубежище, было убито 45 человек и тяжело ранено 54, не считая легкораненых, всего же пострадало 146 солдат.
С левой стороны показался вооруженный карабинами патруль. В утренней зыбкой тишине четко слышались звуки шагов по асфальту, которые отражались от стен Арсенала и первого корпуса долгим многоголосым эхом. Сталин проводил солдат откровенно заинтересованным взглядом, разжал пальцы, и тяжелые портьеры встали на свое прежнее место, не оставив и крошечной щелки.
«Надо подумать, как будем отмечать победу советского народа в этой тяжелой изнуряющей войне не на жизнь, а на смерть, – озабоченно подумал Иосиф Виссарионович, неторопливой походкой направляясь к своему рабочему двухтумбовому столу, покрытому зеленым сукном, расположенному в углу под черно-белым портретом Ленина. – Устроим показательный парад на весь мир, чтобы наши потенциальные недруги впредь знали, что с русскими никогда не надо связываться, себе дороже станет. Эта война была не просто войной между двумя государствами, она была определяющей войной за существование самого первого в мире Социалистического государства, соревнованием двух противоборствующих систем на земле, – справедливой, народной и империалистической, в корне несправедливой, лживой, способной только обирать человека. Наш народ достоин таких почестей. Со временем мы капитализм похерим навечно, и все народы на земле заживут счастливо, в доброжелательном соседстве и очень весело».
Сталин взял со стола пачку папирос «Герцеговина Флор», вынул две папиросы; аккуратно разминая, поочередно покатал подушечками пальцев плотно набитый прозрачный цилиндрик. Заполнив табаком трубку, с одной спички умело ее раскурил. Все это он проделал с присущей ему неторопливостью, без лишних суетливых движений, как все, что он привык делать в своей жизни.
