– Командир, – громко крикнул Григорий, чтобы его услышал Дробышев в боевом отделении, сунув по плечи голову в люк механика-водителя, – Ильку контузило. Ты давай, управляйся здесь один, а мы с Бражниковым с пулеметом будем снаружи обороняться. – И уже обращаясь к самому стрелку-радисту, деловито приказал: – Леня, давай сюда полные диски, снимай с шаровой установки пулемет и айда за мной.
Приняв от Бражникова через люк несколько дисков и пулемет, Григорий впереди, а за ним Ленька, пригнувшись, отбежали немного в сторону, где особенно густо разросся куст боярышника, и залегли. Установив пулемет на сошки на небольшой возвышенности, они открыли огонь по приближающимся немцам, которые быстро попадали на землю и затаились, с ненавистью посматривая на танкистов сквозь высокую траву.
– Последний диск остался, – с сожалением сказал Ленька, стреляя по залегшим солдатам короткими экономными очередями. – И все.
Танковая пушка грохнула в последний раз и замолчала: как видно, у командира тоже закончились снаряды. Через минуту к ним приполз Дробышев, прижимая ладонь к окровавленному комбинезону у предплечья.
– Задели сволочи, – зло пробормотал он, отслонил красную от крови ладонь и вынул из кобуры наган. – Они мне, гады, ответят за ранение, – яростно прохрипел лейтенант, несколько раз выстрелил в сторону противника, потом повернулся на спину, бессильно уронив руку с наганом, сказал с досадой: – Патроны кончились.
Ленька дал по немцам еще две очереди, отпустил приклад пулемета и сейчас же со злостью вцепился в траву скрученными пальцами, собрав в горсть большой пучок.
– Все, пацаны, – сказал он с горечью, каким-то неожиданно тоскливым от безнадежности голосом, – отвоевались.
Не слыша ответных выстрелов, осмелевшие немцы поднялись и побежали в полный рост в их сторону, гортанно выкрикивая:
– Рус, сдавас! Плен!
Уцелевшая танкетка, подпрыгивая на ухабах как спичечная коробка, быстро приближалась, за ней плавно покачиваясь, грозно полз «Тигр», поводя башней, но не стреляя.
– Обидно мне слышать такие вредные слова от врага, – хмуро сказал Григорий, прислушиваясь к немецкой речи, из которой только одно и понял, что им предлагают сдаться. – Буду драться врукопашную, но живым не дамся, – твердо заявил он и обвел товарищей своими ясными глазами, в которых отчетливо была видна невысказанная любовь к ним, кто шел с ним бок о бок по огненным фронтовым дорогам столько лет. – Ну что ж, браты, давайте прощаться?
Они тяжело поднялись с земли, грязные, окровавленные, но не сломленные, крепко обнялись, коснувшись головами друг друга, замерли.
– Рус, сдавас! – с веселым самодовольством продолжали горланить немцы, вполне уверенные в своей исключительности.
И в этот самый момент вдруг с шорохом, будто вспарывая туго натянутое полотно, над их головами просвистел снаряд: от взрыва танкетка смешно, как лягушка, подпрыгнула, упала на бок и загорелась. «Тигр» неуверенно остановился и пополз задом, затем круто развернулся, дымя черной копотью, поехал в обратную сторону. Вскоре на его корме взорвался снаряд, взметнулось яркое желтое пламя, танк замер. Оставшись без поддержки, немецкая пехота быстро повернулась, беспорядочной толпой побежала назад.
Гул танковых двигателей, несомненно принадлежавший советским Т-34, в чем бывалые танкисты ошибиться просто не могли, роднее и милее которого сейчас для них не было на всем белом свете, заставил мужчин оглянуться: к ним стремительно приближались танки их полка.
– А Илькут об этом и не знает, – засмеялся счастливый Ленька и быстро-быстро заговорил: – А я знал, что не можем мы пропасть в нашей родной стороне. Даже и не сомневался. Просто немного смалодушничал, а так я… я… – не найдя подходящих слов, он махнул рукой и заплакал.
Возле них остановился Т-34, и из него показалась улыбающаяся довольная физиономия Ваньки Затулина. Он сияющими глазами оглядел четверых своих товарищей и обрадованно сказал:
– Живые, бродяги? Вот и славно, а то я уже переживать за вас стал.
К ним уже быстрой походкой шли сам командир полка подполковник Рябчев и другие танкисты.
Кабинет Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР Иосифа Виссарионовича Сталина располагался на втором этаже первого корпуса Кремля.
Просторный кабинет в пять огромных окон, задрапированных тяжелыми черными портьерами для светомаскировки, обшитый по стенам дубовыми панелями с вставками из карельской березы, с массивным столом для совещаний на несколько персон, выглядел величественно, но без особых изысков, даже мрачновато, несмотря на расстеленные на полу красные, из чистой шерсти, дорожки с зелеными полями. И лишь белая изразцовая печь, уютно примостившаяся в углу между двумя дверями из мореного дуба, придавала ему некоторой живости.
