Советский народ-победитель, испытавший на себе свалившееся на него горе, перенесший на своих могучих плечах всю тяжесть и страдание военного лихолетья, будет теперь более осмотрительно относиться к затаившимся вредителям разных мастей, более тщательно приглядываться к делу каждого, чтобы своевременно раскусить тайные планы лиходеев, которые только и ждут, когда ослабнет Советская власть. Имеется теперь у советского человека прививка от войны, на всю жизнь она у него будет храниться в памяти, в подкорках мозга, не давая расслабиться и совершить непоправимое. Нет войне, миру – мир!
Если только со временем не найдется какой-нибудь мерзавец, не нюхавший пороху, который из-за своих мелочных, склочных планов, возомнив себя Наполеончиком, вдруг вздумает развязать войну. Но русские люди, умные люди, разумные люди, мудрые люди, сразу раскусят такого прохвоста, выведут на чистую воду, не поддержат таких безответственных деятелей и быстро дадут им укорот, укажут проходимцу на его истинное место в истории. Глубинный русский народ чувствует фальшь и лицемерие».
Сталин остановился посреди просторного кабинета, несколько раз в задумчивости качнулся с носков на пятки; затем вынул правую морщинистую, в коричневых конопатках руку из-за отворота френча, крепко сжал ее в кулак и значительно потряс им перед собой.
– Нет, не таков советский народ, чтобы идти на поводу у каждого неразумного глашатая! – сказал он твердо, как решенное им раз и навсегда, не требующее дальнейших споров и доказательств.
Вождь огорченно вздохнул, шаркающей походкой вышел из кабинета. Стоявший у двери офицер охраны полковник Пономарев тотчас замер, коротко отдав честь. Сталин молча кивнул и не спеша пошел по длинному коридору в сторону лестницы, чтобы по ней спуститься на несколько ступенек вниз к двери своей квартиры, которая находилась на первом этаже.
«Тяжела ты, шапка Мономаха, – подумал полковник, провожая сочувствующим взглядом невысокую отдаляющуюся фигуру Хозяина. – Не дай Бог, умрет, что делать будем?» – И как бы испугавшись крамольных мыслей, тотчас застыл, вытянувшись, глядя выпученными глазами в зеленую стену напротив.
Полк четвертый день стоял в неизвестном местечке между Россошью и Харьковом. Судя по тому, что сохранившиеся кое-где разбросанные аккуратные хаты, окруженные пышными садами с уцелевшими возле них плетнями, с выглядывающими из-за них желтыми подсолнухами были непривычно ярко выкрашены в белый цвет, это была уже Украина. Особый колорит окружающей местности придавал высокий «журавель» у колодца посреди безлюдного хутора.
Гришке с парнями из других экипажей пришлось изрядно повозиться, вычерпывая из колодца воду с плавающими там мелким мусором и гнилыми деревяшками от сруба, вывороченного, должно быть, год назад взрывом артиллерийского снаряда. Зато вода в колодце оказалась неожиданно приятной, даже на вкус сладковатой, а не как всегда бывает – пресной. Танкисты по очереди ее пили звучными глотками прямо из металлического заржавленного ведра, шумно отдуваясь, как лошади на водопое. Они пили подолгу, с большим наслаждением, никак не могли насытиться такой вкусной водой, и только ломота в зубах от нестерпимо ледяной воды заставляла с превеликой неохотой отставлять запотевшее ведро.
А потом уставшие, грязные от непрерывных боев и пыльных продолжительных дорог танкисты купались в мелководной степной реке, где теплая, как парное молоко, вода доходила до колен. А еще Гришке в казачьем хуторе приглянулась ветряная мельница, которую до этого ему видеть никогда не приходилось, да и не ему одному. Она стояла на отшибе на бугре с неподвижно распростертыми крыльями, сильно обгоревшими в некоторых местах.
– Как из романа Мигеля де Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», – проговорил городской житель Ленька Бражников, издали рассматривая мельницу завороженными глазами. – Там один рыцарь печального образа совершал безумные подвиги ради своей возлюбленной.
«Я бы тоже ради Полины безумный подвиг совершил, не раздумывая, – сейчас же подумал Григорий, проявив после Ленькиных слов еще больший интерес к мельнице. – Полина, она ведь у меня такая… такая…»
Он не смог придумать, с чем ее сравнить, и от избытка нахлынувших на него чувств к любимой девушке вынул из кармана галифе губную гармошку, принялся наигрывать что-то очень веселое, ловко пританцовывая босыми ногами, лихо выбрасывая их в стороны.
– Ты сейчас, Гриша, знаешь, на кого похож? – засмеялся Ленька, глядя на выкрутасы товарища восхищенными глазами; немного помолчал и торжествующе выкрикнул: – На скомороха! Вот на кого! – И на всякий случай отбежал на безопасное расстояние, чтобы ополоумевший от любви (а он сразу раскусил, что в эту минуту двигало другом) Гришка не вздумал его догнать и в шутку навалять по шее.
