Григорий по голосу угадал знакомого связиста, лопоухого конопатого паренька из какой-то отдаленной деревеньки, находившейся, по его словам, едва ли не на краю земли, недавно женившего, еще не успевшего пожить семейной жизнью, а потому безмерно скучавшего по своей жене и не стеснявшегося рассказывать товарищам о своих нежных чувствах к ней. И ни разу Григорий за время нахождения их полка здесь не слышал, чтобы хоть кто-то словом обидел этого простодушного паренька, неприлично обмолвился об их отношениях с женой, а наоборот, сослуживцы – мужики суровые, прошедшие огонь, воду и медные трубы, – слушали безмолвно, с затаенной завистью к чужому счастью.
Григорий заинтересованно прислушался, желая узнать историю до конца, как внезапно на улице раздалось громкое тарахтенье, поминутно прерывающееся глухими выхлопами, и в дыру в плетне в сад, неимоверно дымя, лихо заскочил мотоциклист в танкистском шлеме и с холщовой сумкой через плечо. Это был связной из штаба полка рядовой Серега Кулеватов, время от времени выполнявший заодно обязанности военного почтальона. Едва не наехав на Григория, он затормозил ногами, заглушил мотор и, не слезая с седла, сверкая синеватыми белками глаз на покрытом дорожной пылью лице, весело заорал:
– Гришка, зараза, давай пляши, тебе письмо пришло!
Григорий вскочил с пенька, ловко проделал несколько танцевальных движений и протянул руку.
– Не-е, – разочарованно протянул вымогатель Серега, кичившийся своей должностью, – так не пойдет. Ты давай на гармошке себе наяривай. А то ишь ты, по-легкому захотел отделаться.
Пришлось Григорию одновременно подыграть себе на губной гармошке и станцевать цыганочку. Зато Кулеватов настолько был впечатлен танцем парня, до того расчувствовался, что даже расщедрился оставить ему письмо, чтобы передать Ведясову, которому тоже писали из дома.
– Только ты меня смотри не подведи, передай, – строго-настрого наказал он и вновь укатил на своем «Одере», нещадно дымя неисправным мотором.
Григорий взглянул на конверт, что было большой редкостью, потому как обычно письма приходили в виде свернутых треугольников. Подобные конверты и почтовые карточки видеть ему уже приходилось не раз: на нем был изображен красноармеец в пилотке, с карабином за плечами. В руках воин держал тетрадный листок, на котором яркими красными буквами было написано: «Папа, убей немца!» и чуть ниже нарисован красный танк с алым знаменем. Под картинкой был твердый ответ любящего отца: «Выполню, сынок». По этой картинке Григорий догадался, что отправить письмо в столь патриотичном конверте настоял братишка Толик, сильно переживающий за жизнь старшего брата.
Григорий нетерпеливо надорвал конверт, бегло пробежал неровные строчки, написанные химическим карандашом. Мать писала, как всегда, о том, что у них все идет своим чередом, своими силами справляются с личным хозяйством, от которого почти ничего не осталось, немного посадили картошки, брюквы, репы, кое-что из овощей. А вот в колхозе дела обстоят в целом очень даже неплохо, беда только одна, что не осталось сильных и здоровых мужиков, приходится все делать руками слабосильных женщин: и сеять, и убирать урожай, и держать нескольких коров, и косить траву, и много еще чего, чем раньше бабы не занимались. Но он пускай не расстраивается, они переживут эту лихую годину, пускай воюет на совесть, чтобы побыстрее изгнать проклятого врага с родной земли.
Была приписка огромными каракулями и от Толика с Люськой, которые, несмотря на тяжелую, впроголодь жизнь в сельской глубинке, все же продолжали ходить в школу за четыре километра: сестренка горячо его целовала и просила себя беречь, а братишка интересовался, насколько мощный у него танк и сможет ли он дострелить до самого Берлина, чтобы убить главного фашиста Гитлера.
А далее вновь уже явственно звучал проникновенный озабоченный голос матери, которая за него очень радовалась, что он познакомился с хорошей девушкой, и давала свое материнское благословение на его чистые отношения с Полиной, ждала их после войны к себе домой и просила по возможности прислать ей фото со своей невестой. Заканчивалось же письмо простодушными, но, как видно, выстраданными душой словами, от которых у Григория защипало в глазах, по коже пошли мурашки, и сухие обветренные губы непроизвольно задрожали: «…и буду я тогда, старая бабка, сидеть на завалинке и нянчить ваших с Полиной детишек, своих родных внучаток. Вот оно и будет мне счастье на старости лет, сынок…»
Григорий поднял влажные глаза и увидел возвращавшихся гонцов за едой. Ванька щедро улыбался, неся ведро, над широким зевом которого вился заметный парок от горячей каши, а Ленька нес полную бутыль с щедро заваренным чаем, крепко прижимая четверть к груди.
– Из дома? – спросил Ленька, кивнул на конверт в его руках.
– От матушки, – с нескрываемой радостью на лице ответил Григорий, тыльной стороной ладони поспешно смазав по мокрым глазам. – Потом расскажу.
