Ему нестерпимо захотелось поделиться содержанием письма с Полиной: он сел в траву и принялся ловко наматывать свежие портянки на бледные, покрытые темными волосами ступни, продолжая говорить:
– Леня, мне надо срочно отлучиться в медсанчасть, вернется от ротного командир, так ему и передашь, что, мол, Михайлов ушел в санчасть отнести письмо Илькуту. Уяснил? Вот и хорошо. Есть не буду, даже не начинай уговаривать.
Григорий сунул ноги в сапоги, быстро ополоснулся по пояс из деревянного потрескавшегося корыта нагревшейся на солнце водой и, уже на ходу надевая гимнастерку, позвякивая медалями, нетерпеливо сказал:
– Я пошел.
– Гриша, – остановил его Ванька Затулин, – возьми мой велосипед. Все быстрее.
Велосипед хозяйственный Ванька подобрал в Россоши, когда освобождали город. Он валялся посреди пустынной улицы, брошенный впопыхах толстым немцем, искореженный колесами немецкой же бронемашины, переехавшей его при отступлении пополам. Неудивительно, что в ремонте велосипеда принимал участие едва ли не весь полк: каждому хотелось приложить свою руку к мирной технике, а не к военной, надоевшей за долгие годы войны хуже горькой редьки. На минуту оторвавшись от боевых машин, они тайком прибегали к танку Ваньки, чтобы хоть пару раз крутануть какую-нибудь нужную гайку у велосипеда, и уходили вполне удовлетворенные своей работой в мирных целях. Так они соскучились по мирной жизни.
А потом танкисты по очереди раскатывали на исправном велосипеде по части, пока не вмешался сам командир полка, которому надоело столь безответственное поведение своих подчиненных, пообещав при случае отдать велосипед какому-нибудь гражданскому лицу. Расстаться с мирной техникой танкисты оказались не в силах, и велосипед теперь хранился у Ваньки Затулина на броне, тщательно завернутый в брезент.
– Думаю, Рябчев и слова не скажет, если даже и увидит, – сказал Ванька, все ж слегка беспокоясь за велосипед, сомневаясь в справедливости подполковника, – потому что ты поедешь на нем по делу.
Григорий не стал раздумывать, согласившись с доводами своего дружка: запрыгнул в седло и понесся по жухлой, пожелтевшей на солнце траве по хутору с такой скоростью, что у него на спине гимнастерка надулась пузырем от встречного ветра.
Вскоре он уже был в санчасти, брезентовые палатки которой размещались в заброшенном колхозном саду на окраине хутора. Между пушистых яблонь, увешанных зелеными недозрелыми плодами, бродили раненые, от безделья занимая себя разными мелкими делами: одни пришивали пуговицы, другие под вишнями в холодке курили, кто-то с душевной теплотой пел о России, а небольшая группа красноармейцев, окружив самодельный стол, оживленно и с интересом наблюдала за игрой своих раненых товарищей в шашки. Настоящие фишки им заменяли белые и черные пуговицы от больничных пижам.
Угадав со спины заряжающего Ведясова, Григорий направился к галдящей компании. Проходя мимо поцоканного пулями и осколками автобуса с красным крестом на облезлом от краски и успевшем проржаветь в нескольких местах металлическом борту, он увидел водителя, удобно расположившегося возле колеса. Красноармеец сидел, безмятежно вытянув ноги в сапогах; привалившись к колесу спиной, низко надвинув на глаза выцветшую пилотку с красной звездой, крепко спал, негромко посвистывая носом; правая рука у него была безвольно откинута в сторону, вывалившаяся из пальцев цигарка, догорая, дымилась.
«Сморило бойца, – подумал Григорий, взглянув в его сторону с сочувствием и пониманием. – Видно, только и выдалась ему свободная минута. А для солдата на фронте что самое главное? Конечно же, выспаться!»
Он прислонил велосипед к молодой яблоньке, негромко окликнул Ведясова. Но тот как стоял, внимательно наблюдая за игрой, так и продолжал стоять. Догадываясь, что товарищ еще не совсем оправился от контузии, Григорий подошел к нему вплотную, осторожно тронул за плечо. От его прикосновения Илькут как-то нервно вздрогнул и резко обернулся; но увидев перед собой улыбающуюся физиономию друга, сам заулыбался с такой искренней радостью, что со стороны можно было подумать, что они очень близкие родственники и не виделись по крайней мере не меньше года.
– Г-гри-ша-а, б-бра-атка-а, – мучительно долго растягивая слова, обрадованно сказал Ведясов, и они горячо обнялись, с нежностью похлопывая друг друга по спине ладонями. – К-как т-там н-наши, к-как р-ребя-аты? – спросил он, не сводя настороженных глаз с лица Григория, все время слегка подергивая головой, словно древний немощный старик. – Я п-по в-вам с-соску-учил-ся-а.
– Мы тоже, – ответил Григорий и с жалостью увидел, как Илькут предупредительно приложил ладонь к своему заволосатевшему уху, как всегда делают люди, очень плохо слышащие. – Мы тоже по тебе соскучились, ждем не дождемся, когда снова в строй вернешься, – уже громче сказал Григорий. – Понимаешь, о чем я говорю?
Илькут кивнул, но по его лицу было похоже на то, что на самом деле он ничего не расслышал, а кое-что разобрал по губам.
